Мертвые остаются молодыми — страница 82 из 119

Учитель приносил Хельмуту и тот яд, которым великая революция отравила французский народ. Приносил даже Вольтера. Школьное начальство решило послать Хельмута для усовершенствования во Францию, и потому надо было заранее, до поездки, впрыснуть ему противоядие. Ему следовало заранее понять, насколько пошло триединство французской революции: свобода, равенство и братство — слова, которые французы по сей день пишут на плакатах.

Однако поездка состоялась не сразу. Внезапно посреди какого-то спортивного состязания — школьное начальство било именно на внезапность — Хельмут получил приказ отправиться в сопровождении одного эсэсовца в селение Энзе в Рурской области. Он сразу понял причину: нужно приобщиться к собственной нации, прежде чем соприкасаться с чуждыми культурами. Ему предстояло провести каникулы в семье одного горняка. Энзе был небольшой фабричный поселок в ряду таких же селений, обитатели которых жили исключительно работой на шахтах. Рабочему Бейеру было сказано, чтобы он не обращал ни малейшего внимания на постояльца, направленного к нему нацистской партией. И Бейер, немолодой человек, давно живший на одном месте, воспринял это как общение с народом той нацистской партии, которой сам служил и в хорошие и в плохие времена. Хельмут сперва чувствовал себя немного неловко в чуждой обстановке: несмотря на предупреждение, фрау Бейер поспешила все прибрать, состряпала воскресный обед и подала его на парадной посуде, а старик в первый же ве-чер угостил постояльца хвастливым рассказом о своих подвигах. Оказалось, что он был послан на первый нюрнбергский съезд национал-социалистской партии с первой делегацией горняков, и ехали они через всю Германию со своими эмблемами, с рудничными лампами. Когда он вернулся, у него выбили все окна, поносили его жену и даже детей, а его самого долгое время иначе не называли, как предателем рабочего класса. Мало-помалу Хельмут освоился, стал задавать вопросы и к концу вечера почувствовал себя в самой гуще народа. Спал он в одной комнате с ребятишками; ему дали отдельную, чисто застланную кровать, а ребята спали из-за него вповалку на одной кровати. И все же по сравнению с комнатами, где он привык спать, эта была убогой клетушкой. Днем он работал, как простой рабочий. Он был хорошо натренирован физически, ловко брался за дело и не скоро уставал.

В перерыв он пил пиво с Бейером и его приятелями. А на тех, кто хмуро или насмешливо поглядывал на него, он не обращал внимания. Рабочие толкали друг друга:

— Молчи. Какой смысл? Еще сболтнешь что-нибудь, а он донесет.

Молодой рабочий предложил Хельмуту распить с ним бутылку.

— Что ж, так вместе и будем работать? — спросил он серьезно, только глаза у него смеялись.

— Пока меня не отзовут,— ответил Хельмут.

— Вот оно что,— протянул рабочий.— А я-то думал, мы теперь всегда будем на равной ноге.

Хельмут почувствовал насмешку и решил в тот же вечер расспросить Бейера об этом рабочем.

Весной он с группой сокурсников под начальством учителя иностранных языков, который должен был довезти их до места назначения, поехал в качестве туриста в Париж и остановился у одного из чинов посольства. Ему прямо не терпелось собственными глазами увидеть народ, который был заклятым врагом Германии и самой растленной расой в Европе.

Он был почти разочарован оттого, что носильщики ничем не отличались от обыкновенных людей, если не считать красного шарфа на животе. Мостовые, по которым они мчались, блестели, отполированные бесконечным количеством автомобильных шин, как только может блестеть асфальт. Ехали они с такой головокружительной быстротой, как будто проносились по легендарным городам порока, по Вавилону или Багдаду, только что там не было автомобилей. И лишь когда Хельмут увидел свастику на посольской вилле в Отейле, он снова вздохнул свободно. Он жил в комнате для приезжающих с одним из соучеников. Им еще до отъезда объяснили, что цель их учебной командировки — так изучить обстановку и парижский жаргон, чтобы их нельзя было отличить от французов. Они бывали в Лувре, где французские короли собрали все сокровища мира. Они проезжали мимо Тюильри, ездили вдоль Сены и по улице Риволи. Эта арена житейских соблазнов, предупреждал учитель, ласкает взгляд, но в сердце оставляет пустоту. Взгляд Хельмута она, безусловно, ласкала, а сердце оставалось пусто, он не мог опомниться от потрясения — все глазел и глазел, но чувствовал себя одиноким и тосковал по дому.

По ком он, собственно, тосковал? Он считал себя слишком взрослым, чтобы тосковать о матери. Верно, его просто тянуло из этой удручающе чуждой страны к себе домой, к своим. Его повели в ресторан, в каком он еще никогда в жизни не бывал. Ему подавали такие вина и кушанья, о существовании которых он даже не подозревал. А потом появились две пары — белокурые женщины с кавалерами-неграми. В последующие вечера его водили куда-то на окраины, по всяким притонам. «Будущим деятелям национал-социалистской партии надо уяснить себе нравы народа, являющегося нашим исконным врагом».

Он растерянно глазел на девиц. Таких он еще не видел. Его тошнило, он не мог притронуться к вину. У него еще не бывало любовных интрижек. Он до сих пор не имел дела ни с одной порядочной девушкой, а с другими и подавно. По его понятиям, только во вражеском городе могли существовать такие девушки, которые бесстыдно разглядывают мужчин, не стыдятся, когда их разглядывают, и пьют вино, сидя у мужчин на коленях. Он считал, что это возможно только среди растленной расы. Его тело, закаленное спортом и физическим трудом, осталось таким же, каким было, когда он со школьным товарищем катался на лодке по своему любимому озеру и заповедной бухте. Красивая голова его по-юношески гордо сидела на плечах, и по нему не видно было, что его разъедает та страшная болезнь, которая с некоторых пор пропитывала своим ядом каждую жилку, каждую клетку.

Он вполне усвоил многие обычаи чуждой расы, но язык не успел еще изучить достаточно хорошо, чтобы быть полезным в случае войны, как вдруг его отозвали домой. Учителя остались довольны его отчетом, его наблюдениями и выводами. Он сам жаждал вернуться к знакомым людям и ландшафтам. Но предвкушение радости оказалось, как оно и бывает обычно, сильнее, чем самая радость. Он испытывал легкое разочарование и не мог понять почему. Он ощущал в сердце холод и пустоту, а по какой причине, на этот раз никто не мог бы ему объяснить. На следующее утро он снова был весел и доволен, и, хотя ночью в постели ему все еще мешали холодок и пустота в сердце, проснувшись утром, он уже свыкся с этим. Его вернули в школу, перед тем как к Гитлеру в Годесберг прибыли важные гости из Лондона. Ему было сказано: «Если все сойдет гладко, сейчас же поедешь обратно». И он, сам не сознаваясь себе, мечтал об этом даже больше, чем о войне. А потому был почти так же доволен, как Чемберлен, который заявил, приземлившись после Мюнхена: «Я привез вам мир...»

Через несколько недель Хельмута уже снова приветствовали в Отейле.

III

В жизни Венцлова наступила, что называется, счастливая полоса: ему везло как в крупных делах, так и в мелких. После повышения в чине ему была предоставлена более просторная, солнечная квартира. Единственный сын, которым он так гордился, с пасхи пошел уже в школу. Младшая дочка Марианна была предметом всеобщей зависти. Счастье, которое дарила ему молодая и все еще привлекательная жена, было настолько доступно, что не могло даже рассматриваться как особое счастье. Пока он отсутствовал, она терпеливо ждала его и воспитывала его детей. Его тройной долг — руководить домом, женой и детьми, ловко и весело лавируя между мелкими трудностями, неладами и заминками,— тоже нельзя было рассматривать как особо тяжкий долг.

Только старшая дочь Аннелиза доставляла ему неприятности, да и то не очень существенные. Она начала готовиться к конфирмации у молодого школьного пастора Шрёдера. После трех уроков Шрёдера уволили. Одна из матерей, которая хоть и не была активной деятельницей национал-социалистского союза женщин, но прославилась тем, что сумела воспитать четверых образцовых ребят, эта самая мамаша собрала с десяток подписей под письмом, требующим удаления пастора Шрёдера. Немецкие матери, значилось в письме, не могут допустить, чтобы духовным пастырем их детей был человек, высказывающий суждения, противные взглядам национал-социалистского государства. И Аннелиза вместе с остальными ребятами брала теперь уроки у другого школьного пастора. Казалось, на том дело и кончится. Выпады приверженцев евангельской секты Венцлов всегда считал беспочвенными. А из всех несогласных противнее всего ему были ревнители церкви. Когда жена обратилась к нему за советом, он объяснил ей, что заострение внимания на религиозных вопросах вполне понятно: в Веймарской республике был допущен такой перегиб в одну сторону, что теперь необходимо перегнуть в другую и таким путем найти правильный угол зрения. Конечно, он сам отнюдь не мог подписаться под всеми принципами нынешних «немецких христиан», но еще меньше склонен был он подписаться под официально утвержденным Веймарской республикой отрицанием христианства в семье и школе. В религиозных вопросах дело обстоит так же, как при стрельбе в цель: нужно учитывать сопротивление воздуха и притяжение земли и устанавливать прицел на два деления выше, чтобы поразить врага.

Однако выяснилось, что дочь Аннелиза еще раз бегала в пригород к отставленному пастору Шрёдеру, чтобы вернуть прочитанную книгу, утверждала она. А пастор имел наглость тут же дать ей другую книгу. Как выяснилось из подробного допроса, давая эту книгу, он заметил, что именно теперь, перед конфирмацией, юная душа восприимчива, как никогда. Вероятно, потому, что все избегали его и никто не желал с ним говорить, он не постыдился изложить свои бредни невинной девочке, своей прежней ученице, и заявить ей, что, подобно тому как природа следует своим собственным законам в том, что касается физического роста ребенка, так же и господь бог следует закону духовного созревания, и благодать его осеняет юную душу, готовящуюся принять причастие. Если этого безумного пастора привлекли теперь к ответственности за такую наглость, если он даже попадет в концлагерь, пусть пеняет на себя.