Ильза Венцлов была вынуждена сообщить куда следует об этом инциденте. Но он еще далеко не был исчерпан, хотя причинил ей уже немало неприятностей, да и собственная совесть была не совсем спокойна. Недаром Ильза Венцлов с ранних лет была доброй христианкой. Она не могла, как требовал Венцлов, попросту подчиниться, ей надо было обдумать, поступает ли она согласно велениям своей совести. Немало бессонных ночей пришлось ей провести, чтобы согласовать веления совести с тем, что велит муж. А девочка, вместо того чтобы пожалеть мать, выкинула новую штуку, и мать окончательно убедилась, что такому человеку, как пастор, достаточно было нескольких часов, чтобы вселить в ребенка свой строптивый дух. Как могло что-либо подобное прийти в голову ее дочке, такой тихой и бледненькой после того несчастного случая! Ильза часто сама вытирала пыль в комнате дочери — как теперь оказалось, к счастью. Она это, делала, во-первых, потому что пример — лучшее наставление, а во-вторых, чтобы заглянуть в ящики дочери. И что же, она опять нашла ту же запретную книгу, хотя пасторскую книжку она тогда же отослала обратно с денщиком. Значит, у девочки хватило дерзости бог весть по чьему наущению пойти в городскую библиотеку и взять заинтересовавшую ее книгу. А теперь двум молоденьким библиотекаршам придется отвечать перед судом нацистской партии и, таким образом, двум, возможно даже вполне порядочным, немецким семьям будет причинено огорчение, и все это опять по милости пастора Шрёдера. Можно ли было ожидать от девочки такого злостного упорства? А хитрость-то какова! Разве не хитрость — тайком добыть запрещенную, по недосмотру не изъятую из библиотеки книгу!
Венцлов сначала спокойно слушал жалобы жены. И при этом задумчиво теребил увядший цветок, что торчал в вазе у него перед глазами. Эту вазу он привез из Китая. Теперь он нередко рассказывал гостям, даже в присутствии жены, кто там, в Китае, поставил эту вазу с цветами на его письменный стол. Он показывал и фотокарточку Мани; она висела на стене в резной лакированной рамке рядом с наиболее удачными снимками дальневосточных жителей и пейзажей. Жена при этом, улыбаясь, ерошила ему волосы. С момента первого поцелуя в саду тети Амалии время не стояло на месте. Ильза уже не была наивной девочкой, она многому научилась и теперь непременно ставила несколько цветов в китайскую вазу, дорогую по воспоминаниям.
Резкий оттенок в голосе Венцлова не исчезал, даже когда он старался его приглушить:
— Не обижайся на меня, но ты все-таки мало следишь за девочкой. Моя тетя сама предварительно прочитывала каждую книгу, которую сестра брала в руки.
— Не вижу, чтобы такой контроль принес большую пользу твоей сестре,— сказала жена раздраженно, как говорила обычно, когда Венцлов ставил ей в пример тетю Амалию.
Венцлов не выносил намеков на неудачный брак сестры. Он повысил голос:
— В присутствии детей нельзя критиковать правительство. Я сам, случалось, замечал насмешливые улыбки у наших гостей, у приятелей, даже у тебя, и не порицал их. Теперь я вижу, что был не прав. Нельзя ни на миг забывать, что сделал для нас Гитлер. Все его мероприятия до сих пор только повышали престиж нашей нации перед всем миром. Некоторые из этих мероприятий в первую минуту были нам не вполне понятны. Однако без них не было бы событий текущего года. До других государств уже дошло, что мы охраняем те принципы, на которых покоится не только наша, но и их собственная культура. У нас для этого есть сила, которой нет у них. Они поняли, что будет лучше, если мы, немцы, возьмем в опеку эту растленную, насквозь пропитанную славянством расу, которая отделяет их от Азии. А такие страны, как Австрия, где имеются и свои очаги заразы, но основное ядро — немецкое, те вздохнули с облегчением, когда пришли мы.
Ильза Венцлов, порядком удивленная длинной речью мужа, ответила несколько нетерпеливо:
— Должна сознаться, что мне совершенно непонятно, какая связь между занятием Вены и Судет и упорством этой дерзкой девчонки.
— Вам, женщинам, трудно понять то, что выходит за пределы ваших четырех стен. Подполковник Гюнтер на днях уезжает на восточную границу. Он прикомандирован к штабу. При наших отношениях я могу рассчитывать, что он перетянет меня к себе. Но если дело дойдет до этого, необходимо, чтобы на моем служебном пути не было ни малейшей помехи.
— Надо надеяться, что и не будет. О какой помехе может идти речь?
— Из-за глупости нашей девочки мы можем быть зачислены в категорию семей, где имеется неблагонадежный элемент, позволивший себе враждебную государству выходку.
Единственный, кто спокойно спал в эту ночь в квартире Венцловов, был их маленький сынишка. Аннелиза стояла на коленях в кроватке младшей сестры. Она слышала сквозь дверную щель каждое слово; младшая сестренка тоже сначала старалась слушать, однако сонливость пересилила любопытство. Аннелиза совсем прижалась ухом к дверной щели, но в течение двух минут не было слышно ни звука. «Значит, я теперь враг государства»,— думала девочка. Слова отца, видимо, произвели на мать сильнейшее впечатление.
— Что же нам делать? — произнесла наконец Ильза.
— Ехать на почту. Я отправлю срочную телеграмму тете Амалии. К счастью, она очень расположена к девочке. Эта глупая история заглохнет сама собой, если девочка будет некоторое время отсутствовать.
По шуму отодвигаемого стула девочка поняла, что отец ушел. Она поспешно скользнула в свою постель. Мать прошла в детскую; она прикоснулась к светлым волосенкам сына; у постели малыша она несколько утешилась— он еще ни разу не причинял ей огорчений, и ей казалось, что никогда и не причинит.
Ответная телеграмма пришла так скоро, что Ильза Венцлов сама поспешно уложила чемодан, чтобы дочь попала на утренний берлинский поезд. Девочка угрюмо взглянула на отца, который сухо попрощался с ней.
Венцлов думал: «Непонятное существо! В ней много упорства и настойчивости. От матери она вряд ли могла это унаследовать. Это кровь Венцловов». По дороге на службу ему стало жалко, что он долго не увидит ее.
Ильза Венцлов проводила дочь до выхода на перрон. Дорогой она избегала всяких разговоров.
— Надеюсь, мы будем получать о тебе только хорошие вести,— сказала она на прощание.
Девочка, в сущности, была рада уехать от семьи. Перед самым отходом поезда у нее произошла неожидан-ная встреча. Пастор Шрёдер, этот камень преткновения, в том же поезде ехал на допрос в столицу в сопровождении двух корректных чиновников, по внешнему виду ничуть не похожих на гестаповцев. Девочка своими зоркими глазами издали узнала его и старалась пробраться сквозь толпу пассажиров. События, которые переворачивают всю жизнь, как, например, арест, могут либо окончательно сломить человека, либо вызвать из недр его души совершенно неожиданные силы. Девочке пастор Шрёдер показался вблизи совсем чужим, не таким, как издали. Он стал выше и бледнее, но при этом холодней и суровей. Гестаповцы не заметили, что его вспыхнувший взгляд встретился со спокойным, любопытным взглядом девочки с двумя косичками, затиснутой в толпе. Девочка хотела было броситься к своему учителю, но тот остановил ее торопливым жестом. Она только сейчас увидела, что провожатые недвусмысленно взяли его под мышки, и при теперешнем ее взбудораженном, состоянии она скорее, чем обычно, поняла и цель поездки, и роль спутников пастора. Они так близко стояли друг к другу, что она разобрала слова, которые Шрёдер произнес шепотом:
— Я боюсь за тебя, девочка.— И еще тише добавил: — От Матфея, десятая, стих двадцать шестой,— после чего его втащили в вагон.
На Ангальтском вокзале ее встретила Ленора, которую дети называли «настоящая тетя», потому что она была сестрой отца. Ленора ждала, что девочка сразу же объяснит свой неожиданный приезд. Однако вопросов она не задавала, не перебивая девочку, которая весело о чем-то болтала. «У такого юного существа,— думала Ленора, сидя в пригородном поезде,— любовные истории еще не играют никакой роли. Что же побудило моего милого брата послать срочную телеграмму?»
Тетя Амалия и подавно не собиралась расспрашивать девочку. Она считала, что неприлично задавать прямые вопросы своим ближним — безразлично, старым или малым,— если они сами не чувствуют потребности высказаться. Такая потребность казалась ей, в сущности, тоже неподобающей, в этом было что-то беспорядочное, разнузданное, самовольно переходящее те пределы, в которые господь бог замкнул душу каждого человека.
Поэтому она была недовольна, когда Аннелиза на кухне, где они утром вдвоем чистили ножи и вилки, начала изливать душу. Девочка подробно рассказала обо всех происшествиях, вплоть до встречи с пастором на вокзале. Тетя Амалия попросила ее осторожнее чистить ножи. Ей удалось как-то, когда племянник навязал ей немного денег из своих подъемных, приобрести по случаю набор посеребренных ножей и вилок. Серебро может легко сойти, а потому надо осторожно тереть каждый предмет в отдельности. Затем, сурово глядя в лицо девочки, которое показалось ей разгоряченным и расстроенным в строгом обрамлении туго заплетенных кос, она прикрикнула:
— Как ты смеешь в подобном тоне говорить о родителях? Твой отец никогда в жизни не сделает ничего такого, что не считает абсолютно честным. — А сама думала: «И кто только внушил девочке такие мысли? Школьный пастор, побуждающий ребенка судить собственного отца, плохо выполняет свой долг».
Она смотрела в окно на свой сад, оголенный по-осеннему, и при этом вспоминала племянника среди кустов сирени вместе с его еще неофициальной, но втайне давно уже предназначенной ему обеими соседствующими семьями невестой, а теперешней супругой и матерью троих его детей. Хотя она порицала характер Аннелизы как скрытный и уклончивый и не видела в девочке должной прямоты, но тут же при взгляде на сад у нее мелькнуло смутное подозрение, что в жизни отнюдь не все идет так просто, без уклонений от прямого пути. Девочка с жаром терла одну вилку за другой.
— Конечно, тетя Амалия,— ответила она,— отец ничего не сделает такого, что ему кажется бесчестным. А ты уверена, тетя, что все, что ему кажется честным, в самом деле всегда бывает честным?