Ливен часто ездил для переговоров в Берлин, а потому оставил за собой комнату на Курфюрстендамм. Однажды вечером он был очень удивлен, когда ему еще в передней ударил в нос табачный дым. Войдя, он увидел гостью, сидевшую в кресле, в углу.
— По-видимому, тебе не известно, что немецкие женщины не курят,— рассмеявшись, сказал он.
Вместо ответа Элизабет Ливен выпустила через ноздри длинную, замысловато перевитую струю дыма.
— И не красятся,— добавил Ливен.
Губы у нее были чуть краснее, чем прежде, а следы усталости на лице тщательно запудрены. Он отметил вскользь, что она по-прежнему держится прямо и при этом непринужденно, а серое платье, как будто знакомое ему, подчеркивает ее необычайно пропорциональное сложение. В ушах были все те же неизменные материнские серьги и в словах все тот же налет насмешки.
— Обещаю тебе вдвое меньше курить, если ты на этот раз урвешь время и куда-нибудь повезешь меня.
— С величайшим удовольствием,— сказал он.
— А сейчас у тебя есть время? — спросила Элизабет.— Здесь гораздо удобнее говорить. Мы так давно не виделись. После смерти брата я почти не выезжаю из Дрездена.
Ливен пристально посмотрел на нее. Раз она говорит с такой наигранной беспечностью и преувеличенной небрежностью, значит, ей надо сказать что-то важное. Придвинув себе стул к ее креслу, он одной рукой сжал ей руку, а другой отнял у нее сигарету и сунул себе в рот. Она, в свою очередь, пристально посмотрела на него.
— У тебя неплохой вид, мой милый друг и кузен. Ты даже лучше, чем о тебе думаешь, когда долго с тобой не видишься.
Несколько мгновений оба, сидя рядом, без улыбки, испытующе вглядывались друг в друга, смотрели в глаза друг другу, и глаза у обоих были одинаково холодные, и нечем было согреться ни у одного из них.
— Ну, так в чем дело, ландграфиня Элизабет?
— Титул забавный, мне он нравится. Правда, я не помню, что с ней случилось, хотя мы, конечно, учили про нее в школе.
— Помнится, эта дама, твоя тезка, жила в средние века, помнится, у нее был злой супруг, если я не ошибаюсь, он даже запретил твоей тезке одаривать бедняков в его тюрингской земле. Но она не послушалась, и он поймал ее, когда она несла корзину с хлебом. Она солгала ему, что в корзине не хлебка розы. А когда злой ландграф не поверил ей и заглянул в корзину, тогда, как и полагается в таких случаях, произошло чудо —хлеб превратился в розы.
— Что ж, господь бог вовремя вмешался,—заметила Элизабет,— только если бы твоя Элизабет была такая хитрая, как я, она бы заранее положила поверх хлеба несколько роз. Но, конечно, чудо — это куда забавнее. А теперь пусти, пожалуйста, мою руку, мне надо зажечь сигарету. Милый Эрнст, я хочу задать тебе важный вопрос, впрочем, не будем преувеличивать, относительно важный. Говорят, ты там, в наших краях, ворочаешь большими делами.
Он выпустил ее руку и вопросительно поднял брови. Она затянулась и продолжала:
— Мне бы очень хотелось навестить тебя и повидать те места, где мне так хорошо было в детстве.
— Это нетрудно осуществить,— сказал Ливен.
— Особенно если ты согласишься на мое предложение. Дело в том, что я хочу тебе сделать одно предложение. Только, пожалуйста, не пугайся.
Он слегка отодвинулся и в упор посмотрел на нее. У него было такое чувство, будто он в упор смотрел на свое отражение в зеркале и вдруг отражение опустило глаза.
— Право же, я не знаю ничего на свете, что бы меня испугало,— смеясь, сказал он,—а тем более какое-то твое предложение. Разве оно такое уж странное?
— Пожалуй, да. Что, если бы нам пожениться?
— Бог с тобой, Элизабет! — воскликнул он.— Нам пожениться! К чему это?
Она сказала:
— Нам, Ливен, надо быть вместе. Вообрази себе, что я весь век проторчу здесь, в Германии, а ты будешь где-то далеко от меня, у нас дома, на севере, и в один прекрасный день тебе вернут имение.
— Предложение, конечно, дикое, но не такое плохое? Только, по-моему, у нас нет ничего общего. Мне кажется, я не в состоянии заново в тебя влюбиться, а ты — в меня, это все давно, давно прошло.
— Что ты, милый Эрнст! Неужели для этого обязательно надо любить?
— Вообще говоря, так принято.
— Хорошо, но мы ведь всегда избегали того, что принято.
— И еще другое, Элизабет. Некоторое время тебе будет там хорошо. Скажем, года два. А когда дело дойдет до войны, имей в виду, там у нас будет самое неуютное место в Европе.
— Да ведь говорят, что сделано все для достижения длительного мира. Министры возвращаются с ваших конференций и, вылезая из самолетов, объявляют своим народам, что привезли им длительный мир.
— Тем не менее, детка, не исключена возможность, что рано или поздно мы будем воевать с Советами. И тогда именно там, у нас, будет жарче всего.
— А когда это будет?
— Во всяком случае, еще при нас, до нашей смерти.
— Ах, милый Эрнст, как можно заглядывать так далеко вперед? И зачем нам умирать?
— Говорят, это случается.
— Ах, Эрнст, что за мрачные мысли? А если даже ты прав, ну что ж, я предпочитаю умереть дома, чем, здесь.
Он задумался и не заметил, что ее лицо чуть потеплело. Она с минуту подождала, скажет ли он «да» или «нет». А так как ответа не было, она вскочила.
— Пойду оденусь как следует, если ты еще не раскаиваешься, что обещал провести со мной вечер.
Он отрицательно покачал головой.
— Я никогда ни в чем не раскаиваюсь. И полагаю, что всю жизнь буду проводить вечера с кем мне вздумается, иногда даже с тобой.
— Конечно, а я буду терпеливо ждать этого,— подхватила она.— Надеюсь, ты не будешь заставлять меня тоже пользоваться свободой. Понимаешь, я столько уже пользовалась свободой с самого детства, что она мне порядком надоела.
— Мы с тобой неплохая пара, правда? — сказала она потом, когда смотрелась в зеркало, а он ждал, стоя позади нее.
Больше она в течение вечера не упоминала о своем предложении. Оба они обрадовались, что сразу же по дороге встретили нескольких приятелей-эсэсовцев. Веселый совместный ужин избавил их от пребывания вдвоем. Ливен констатировал, что она произвела отличное впечатление на его приятелей. Он внимательно следил за ней, не отзывался на ее остроумно-насмешливые реплики, от которых за столом не умолкал хохот, и незаметно устроил так, что они всей компанией отправились провожать Элизабет к ночному поезду. Она даже не искала его взгляда, его руки или возможности сказать хоть словечко наедине. В этот вечер вопрос так и не решился.
Писать Ливену не хотелось и подавно. Он сам себе удивился, когда недели две спустя мимоходом бросил своему хозяину-коммерсанту:
— В следующий раз я привезу с собой жену.
Хозяин весь завертелся от любопытства. Господин барон раньше не упоминал о своей супруге. Недавно ли он изволил жениться или состоит в браке уже давно? А может быть, только собирается вступить в брак? Ливен не дал ему исчерпывающих разъяснений, но краткими сведениями о молодой супруге, которая была из их семьи, родилась и выросла в здешних краях, непрерывно разжигал любопытство почтенного коммерсанта, с тем чтобы его преданность судьбам и интересам семейства Ливенов поскорее принесла осязаемые плоды. Тот был рад стараться. Путем разных махинаций ему удалось при уча-стии друзей заполучить в свои руки помещичий дом, где теперешний владелец все равно жил лишь летом, да и то наездами. Дело в том, что Ливен задумал во что бы то ни стало приготовить этот сюрприз к приезду жены. Получив письмо, где просто-напросто говорилось, что ее ждет разочарование, так как для ремонта нет времени, Элизабет поняла, что Ливен обдумал и принял ее предложение.
V
В Париже еврейский юноша, не помня себя от отчаяния и гнева, выстрелил в некоего Эрнста фон Рата, третьего секретаря германского посольства. В Германии с утра 10 ноября все отряды моторизованной полиции и банды штурмовиков были брошены на избиение евреев.
— Стоп, номер семнадцать!
Ворота были на запоре. Железные брусья, заложенные поперек решетки, не поддавались бешеному натиску.
— Здорово забаррикадировались, сволочи,— заметил Бендер.
— Понятное дело, знают, чем это пахнет,— добавил Лангхорн.
Приятели держали совет, что лучше: сбить замки и засовы или, не задерживаясь, брать приступом ограду, обвитую колючей проволокой. С самого их прибытия изнутри раздавался яростный собачий лай. Франц Гешке надавил большим пальцем на кнопку звонка. Белый дом с закрытыми ставнями виднелся из-за оголенных по-осеннему, черных изогнутых магнолий. Широкая, посыпанная красноватым песком аллея, ведущая к гаражу, несмотря на ноябрь, была окаймлена яркой зеленью. С веранды, занимавшей фасад дома, все было убрано ввиду осеннего времени, только между стройными колоннами с каннелюрами висели пестрые вазы оригинальной формы, придавая веранде праздничный, почти летний вид.
«Эти штучки у нас мигом разлетятся в куски»,— подумал Хагедорн.
— Ей-богу, тут неплохо живется,— заметил Вирт.
— Они, верно, думали, что мы так и позволим им без конца справлять свой шабаш,— подхватил Франц Гешке.
Он отбыл военную службу и был разочарован, что нельзя прямо идти на войну, а приходится возвращаться восвояси. Легко ли сидеть за кухонным столом с отцом и матерью, вместо того чтобы захватывать чужие страны на страх и удивление всему свету! Правда, оно спокойнее опять проводить время со своей девушкой и пользоваться всеми прочими привычными благами жизни, которые как-никак рискуешь утратить на войне, ведь там и до смерти недалеко. Старый его приятель — штурмовик опять определил его на прежнее место.
Не отнимая пальца от звонка, Франц прикидывал стоимость ваз на веранде, кованой решетки во внутренней ограде, вычурных перил в стиле барокко и стоимость стекол в многочисленных окнах, наглухо запертых, как и ворота. Немудрено, думал он, что таким от страха не спится. Немудрено, что они запираются от народа на все засовы. Ему самому пришлось бы целый век работать за одну какую-нибудь штуковину из этой виллы, взять, например, бронзовых чудищ, что расселись на цоколе по обе стороны крыльца. Он заранее предвкушал, как брызнут осколки, когда он двинет ножкой стула по этим окаянным вазонам. Он предвкушал, как затрещат тоненькие нарядные колонки, он заранее смаковал, как разлетятся в пух и прах все эти дурацкие финтифлюшки, приобретенные проклятыми евреями за счет пота и к