Город, где перемежались солнечные блики и тени дождевых туч, был в одной своей части неправдоподобно тих, словно испуган и подавлен, а в другой — чрезмерно возбужден пока что робким, затаенным возбуждением. Люди еще не знали, что их ждет. Слухи ползли со всех сторон. Тут от них пустела улица, там, на площади, собиралась толпа. Одни дома с запертыми ставнями, казалось, вымерли — их обходили, словно они были зачумленные, в других бурлила жизнь. Церковные колокольни невозмутимо взирали своими сверкающими шпилями в пространство, словно и внизу и вверху не было ничего, кроме облаков. Пробегая мимо знамен с серпом и молотом, развевающихся над фасадом советского посольства, люди невольно поднимали головы. И, пройдя, оглядывались еще раз. А когда им на глаза попадалась свастика над немецким посольством, беглая усмешка, выразительный взгляд выдавали мысли, бродившие в них много лет.
Эрнст Ливен подвез жену к их городской квартире, где после отъезда хозяина почти все окна были закрыты ставнями. Через час он встретился с Элизабет в боковом флигеле посольства. Она укладывала кое-какие вещи с помощью персонала посольства, и ей повиновались охотней, чем другим дамам, потому что она давала указания спокойно и кратко.
— Замечательная женщина! — сказал Рецлов скорее самому себе, чем Ливену.
Ливен с минуту наблюдал жену. Она была по-прежнему стройна и тонка. До сих пор он ни разу не пожалел, что женился на ней. Элизабет умела ладить со всеми и в городе и в деревне. Она исполняла так называемые домашние обязанности, не мешая ему. И вообще ни в чем не была ему помехой. Она предоставила ему полную свободу — кого угодно любить, с кем угодно дружить. И вдруг эта дикая затея — ребенок. У него не было ни намека на отцовские чувства. Он по-своему понимал свободу. Он не выносил ни малейших обязательств. Кое-какие нацистские требования и запреты стоило терпеть именно потому, что, если умеючи им потакать, можно было как угодно жить, есть что угодно, любить кого угодно, убивать кого угодно. Но для этого надо было на многое махнуть рукой. И Элизабет превосходно поняла это. Когда она после двадцатилетнего отсутствия стояла, вся бледная от восторга, перед своим домом в имении, он сказал ей:
—- Видишь, чего мы добились. Понимаешь теперь, что ради этого на все стоило пойти?
Только зачем имение натолкнуло ее на эту нелепую затею? Конечно, рано или поздно они опять окончательно будут здесь хозяевами. И смогут из рода в род сидеть на своей земле. Рискованные авантюры третьей империи нравились ему потому, что они делали жизнь приятной и разнообразной. К продолжению рода у него не было особенной тяги. Его не очень воодушевляли планы, которые будут осуществляться на его могиле. На узкобедром длинноногом теле Элизабет не было еще ни намека на подозрительную выпуклость. Рецлов пожирал ее глазами. Лучше завела бы шашни с Рецловом, подумал Ливен, чем устраивать такую пакость мне. Вечером на границе они пересели из автомобиля в спальный вагон.
— Перестань курить, — сказал Ливен.— У тебя даже пальцы пожелтели. Хотя опасно что-нибудь обещать тебе, но я тебя утешу: мы вернемся сюда, мы выбросим жильцов из нашего дома и наведем в нем порядок.
III
Мария сидела с шитьем в руках на своем любимом месте, на маленьком балкончике, который прилепился к фасаду дома, как птичье гнездо. Пониже ее, сбоку, в таком же гнезде, сидела жена Трибеля с надомной работой для фабрики. Ссора, разлучившая когда-то обе семьи, до сих пор стояла между ними глухой стеной, хотя обе женщины часто и охотно пробивали эту стену вопросами, советами и мелкими услугами. Фрау Трибель не видела своего мужа с того времени, как ездила к нему в Ораниенбург. Его давно уже перевели в другой лагерь, и она знала только, что он еще жив. Он был все тот же Трибель, дерзкий и живучий, каким-то чудом сумевший уцелеть под побоями, пытками, возможно, даже под пулями.
Мария молча сочувствовала не менее молчаливой жене Трибеля, которая всегда одинаково спокойно поднималась и спускалась по лестнице, словно с ней не случилось никакой беды. Особенно привязалась к ней Мария после одного случая, оттолкнувшего от нее остальных жильцов. Фрау Трибель неутомимо бегала из одного гестаповского подвала в другой, чтобы чем-нибудь помочь совершенно чужой девушке, которую арестовали и с которой ее связывало только одно — та была возлюбленной Трибеля. Родная семья бросила девушку на произвол судьбы. Гестапо не раз допрашивало фрау Трибель, рассчитывая что-нибудь выведать о девушке именно у нее. А она, нисколько не считаясь с испуганными взглядами и вопросами, по всему дому собирала деньги для девушки, как будто для родной дочери. Таким образом, все происки властей ни к чему не привели, хотя обычно в таких случаях успех обеспечен. Единственной, кто оценил мужественное поведение этой женщины, которая сейчас спокойно шила на балконе, была Мария, сидевшая с шитьем наискосок от нее.
На улице пронзительно кричали газетчики. Мария так привыкла к городскому шуму, что воспринимала его как тишину. Муж работал, старший сын стоял со своим полком где-то на севере, а младший был на Западном фронте. Елена работала на старом месте. Война увеличила спрос на художественную штопку в западной части города. Жильцы в доме говорили: Гитлер добился чего хотел. В их тоне чувствовалось восхищение человеком, который добивается всего, чего хочет. Даже Гешке иногда говорил: «Он добивается чего хочет». Но в его тоне звучало раздражение. Когда Мария была одна, она припоминала каждый жест, каждое слово своего мальчика. То, чего хочет Гитлер и чего хотим мы,— это все равно, что огонь и вода. Что Гитлер хвалит, то плохо.
От чего он нас предостерегает, то как раз для нас хорошо. Мария обдумывала все это, сидя за шитьем. У нее теперь было больше досуга, чем раньше. Жизнь стала такой, как хотел Гитлер. Для мира теперь не хватает самой малости. Стоит еще только кое-кому уразуметь, что жизнь отныне должна быть такой, как хочет Гитлер, и тогда настанет мир. Сидя на балконе, можно было некоторое время забыть о войне, хотя шла уже вторая военная весна. В ящиках зацветала герань. Солнце светило тепло и ласково, как всегда в мае; во дворе и перед домом резвились дети. Ни выкрики газетчиков, ни вой радио в пивной Лоренца — ничто в это утро не говорило о боях и сражениях. Если бы только не камень на сердце, не постоянный гнетущий страх — ведь уже месяц, как от Ганса нет писем. Однако она вздохнула с облегчением, когда письмоносец повернул за угол. Он, конечно, мог принести желанное письмо со штемпелем полевой почты, но мог, как это уже было однажды в их доме, принести извещение: «Убит!» И фрау Вейганд, вся в черном возвращавшаяся домой с кошелкой, своим видом напоминала, что мира еще нет, хотя солнце светит так ярко. Смерть еще витала вокруг, ее широкие, мощные крылья покрывали дом, всю страну, даже дымно-синее небо. Только она, смерть, так притаилась, что не слышно было даже шелеста ее крыльев.
Скоро жизнь будет такой, как хочет Гитлер. Правда, англичане еще не разбиты. «Будет и это», — говорил Гешке. Со Сталиным вдруг заключили мир и дружбу. «Я всегда думал, что они столкуются»,— говорил Гешке.
Почему Ганс говорил: «То, чего хочет Гитлер и чего хотим мы,— это все равно, что огонь и вода»? Гешке работал. Солдат в эту войну требовалось немного. Зарабатывал он хорошо. Она сидела на балконе и шила и тоже зарабатывала хорошо. Где же огонь и вода?
Как она была счастлива, когда ее падчерица принесла деньги на учение Ганса. Она гордилась мальчиком, всякий раз как он приходил домой с похвальным листом, она думала: «Из него будет толк, у него есть выход». Однако выход этот давно оказался запертым. Ганс не стал слесарем, он стал солдатом. После сельскохозяйственной повинности он недолгое время работал слесарем, а затем дверь захлопнулась. Мальчик снова в тисках. Только если сейчас и вправду будет мир, о котором Гитлер все твердит, тогда ей больше нечего беспокоиться за Ганса. Как же может быть плох мир, даже если его хочет Гитлер? Чем это плохо для нее самой, если она сидит на своем балконе, греется на солнышке и выполняет хорошо оплачиваемую работу?
И все-таки жилось плохо. Недоставало самого главного. И это видно было из того, что она даже толком не знала, чего недостает. Они были сыты и зарабатывали, сегодня утром она была совсем спокойна. Нельзя сказать, что счастлива, да этого и требовать немыслимо. Нельзя быть счастливой, как в юности, когда приходит первая любовь. А почему нельзя? Надо бы, чтобы жизнь была постоянным страстным ожиданием, пока не услышишь, что счастье нетерпеливыми, быстрыми шагами взбегает вверх по лестнице.
Вместо счастья в дверь постучалась сейчас тетя Эмилия. На ней было летнее платье в цветочках, хотя она давно уже вышла из цветущего возраста. У выреза платья красовался новый значок, розданный в прошлое воскресенье нацистским союзом женщин. Каждым своим движением тетя Эмилия старалась показать, что гордится своим молодым и гибким станом. Даже поздоровалась она так бурно, как будто она и впрямь молоденькая. Мария сдала ей работу для ее мастерской; мастерская тем временем слилась с большим предприятием, работавшим на армию. Как в молодости тетя Эмилия не хранила про себя своих любовных дел, так и теперь она спешила рассказать про любовные дела всех девушек из их мастерской. Можно было подумать, что она выполняла священный долг, сообщая Марии все до мельчайших подробностей. Втайне она, конечно, рассчитывала на чашку кофе. Она описывала страдания некой Оттилии:
— Я ей говорю: на мой взгляд, каждая женщина обязана теперь родить ребенка. В наше время дело обстояло иначе. Тогда матери еще не пользовались таким уважением, как теперь.
Когда наконец Эмилия убралась восвояси, Мария села на прежнее место и достала из новой пачки новую работу. Она хотела вернуться к мыслям, которые спугнул приход Эмилии, но это ей не удавалось. Она думала: «Сейчас мне неохота пришивать пуговки или обметывать петли. Неохота и все. Я отложу работу и буду смотреть на улицу». Она стала смотреть вниз на Бель-Альянс-Плац. Длинные ленты людей спускались в подземку, будто их там наматывали на шпульку. Издали доноси-лись звуки военного оркестра. Ленты людей разматывались со шпульки, тянулись из подземки и свивались в узел на площади, затем разбегались по улицам. Мария пристально смотрела вдоль своей улицы. Вдруг она побледнела. Случилось то, о чем она уже долгие годы и не думала: ее любимый, которого она когда-то напрасно прождала целую ночь, а затем снова ждала порывами и уже перестала ждать, подходил наконец к ее дому, свернув с Бель-Альянс-Плац.