Он был весь в грязи и утомлен, но радостен и полон нетерпения. Он загорел, похудел и шел насвистывая. Достаточно было одного его свиста, чтобы выманить ее откуда угодно. Она вскочила и бросилась открывать ему двери. Она слышала, как он взбегал по лестнице, перепрыгивая, как обычно, через три ступеньки. И вот он перед ней, она обвила его шею руками. Она положила голову к нему на грудь.
— Вот и я, мама,—сказал ее мальчик,— нас перебрасывают. Никак не мог написать заранее.
— Счастье, что я дома,— сказала Мария.
У нее немного кружилась голова. Ганс сел на свое обычное место, на диван в кухне. Он снял фуражку. Мария прижала его голову к груди: она прежде всего ощупала его волосы, они были жесткие от грязи. Она закрыла глаза, потому что запах его волос лучше всего доказывал ей, что он здесь.
— Сейчас я тебе отрежу колбасы,— сказала она.
— Не откажусь! — Она еще живее ощутила его оттого, что он сразу же стал есть. Он, правда, не был голоден и насытился уже одним запахом еды.— Сядь ко мне на колени.— Он притянул ее к себе, смеялся, расспрашивал о тех, о других.
Вошла соседка, Мельцерша. Она всплеснула руками и воспользовалась случаем окинуть зорким взглядом кухню Марии.
— Здорово вы там поработали! — заметила она.
— Где это?
— Да во Франции. Они воображали, что могут спокойно играть в скат за линией Мажино. А когда, по-твоему, мы будем в Англии?
Ганс с веселым любопытством смотрел на нее — она все та же. Так иногда видишь во сне лицо, совсем забытое наяву.
— Я и не предполагал, фрау Мельцер, что вас так тянет в Англию,— сказал он.
— Меня? Почему?
— Да потому, что вы спрашиваете, когда мы там будем. Разве и вам хочется туда?
— Меня туда не так уж тянет. Но вообще я бы не прочь, чтобы «Сила через радость» организовала когда-нибудь такую экскурсию.
— Конечно,— сказал Ганс, слегка покачивая мать на коленях.— Вас всегда тянуло повидать свет. Вы, кажется, и в Норвегии успели побывать.
— Да, Ганс, в том самом месте, откуда писал Франц, твой брат. Я могу все подробно рассказать твоей матери. Мы ездили туда с мужем отдыхать, всю их мастерскую туда послали. И как же нас там устроили! Такой роскоши мы не видели сроду даже на картинках. А теперь мы хоть знаем, о чем речь идет, когда в военных сводках поминают разные имена, к примеру сказать, эту штуку с богами и с колоннами, у греков, что ли. Муж все выучил, а у меня, хоть убей, ничего в голове не держится, а старик злится. Совсем как прежде, помнишь? Я никак не могла упомнить, как называются всякие звезды, у них тоже очень мудреные имена. А он, как раньше был помешан на звездах, так теперь — на чужих странах. Какое ни назови отдаленное место, он тебе его опишет, будто родился там. Взять хотя бы остров, куда мы намедни спустились на парашютах. Так он, бывало, про каждую звезду рассказывал.
— Ну, вы все это расскажете маме после, когда я уеду, а мне сейчас некогда, сами понимаете, фрау Мельцер. Но завтра утром перед отъездом я обязательно забегу к вам.
Мария поникла головой. Она только сейчас узнала, что сын пробудет здесь всего лишь до завтрашнего дня. От радости она забыла о времени и, не подумав, сказала:
— Не уезжай!
Ганс усмехнулся:
— Я непременно вернусь, будь спокойна. Мне всегда везло. А ты, мама, мне помогала тем, что не боялась за меня. Мне кажется, если бы ты не ждала меня каждый раз, меня бы обязательно сцапали. Ты и теперь должна верить, что я вернусь.
«Теперь я уже не могу так крепко верить, как раньше»,— думала Мария.
— Отец идет! — воскликнула она.
Гешке вошел угрюмый, как всегда. Его лицо прояснилось.
— Мальчик мой! — произнес он.
Мария подумала: «Гешке был прав, когда не позволил мне сказать, мальчику, что он не отец ему. Пусть Ганс думает, что это по-настоящему его дом».
Но едва только отец и сын весело уселись за стол, как снова возникли разногласия.
— Как тебе нравится пакт с Россией? Они, видно, хорошо спелись, нацисты и их новые друзья.
— Не беспокойся, Сталин знает, что делает. А ты хотел бы, чтобы он за вас ваше дело сделал, с Гитлером расправился?
Гешке сказал:
— Сам не знаю, неприятно мне это, вроде как осквернение расы.
— Почему же тебе это неприятно, раз ты говорил, что они не случайно столковались? Значит, ты все-таки считал, что они разные.
Гешке задумался. Весь год его мучило то, что он оказался прав. Втайне ему хотелось, чтобы прав был Ганс. Взяв себя в руки, он спросил:
— А что за люди французы?
— Народ как народ,—коротко ответил Ганс. Он придумал уловку, чтобы уклониться от расспросов: — Я хочу сбегать к Елене.
Однако отец и мать пошли с ним, чтобы не разлучаться ни на миг.
Они не часто навещали Бергеров; Елена предпочитала бывать с ребенком у них. Обе семьи, к сожалению, не сходились во взглядах. В былые времена мужчины часто ссорились. Так как они недостаточно доверяли друг другу, чтобы спорить открыто, то постепенно молчание превратилось в отчуждение. И все же при встрече каждый из них думал: «Он не изменился, Гитлеру не поддался».
Старуха Бергер с годами стала еще костлявее, и шея у нее вытянулась еще больше. Но язык по-прежнему был острый. Внучка, теперь уже школьница, радостно бросилась навстречу гостям. Взрослые окружили Ганса. Пошли объятия, восторги, восклицания. Запахло кофе. Ганс сидел между матерью и сестрой, они любовно поглаживали его рукава. Какая-то девушка, пришедшая в гости раньше их, отошла и села в сторонке. Она была маленького роста, с темными, почти черными глазами.
— Это моя приятельница, Эмми,— сказала Елена.
Ганс вгляделся внимательней:
— Как, это ты, Эмми?
Глаза ее, несмотря на улыбку, не посветлели:
— А я сразу подумала: «Это Ганс!»
— Садись поближе,— сказала Мария. Она знала девушку по рассказам сына и запомнила ее. Все такая же — маленькая и темноглазая. Она сидела когда-то с ее мальчиком на туристской базе у костра и участвовала в его затеях. Участвовала и в той истории с полицией, после которой она, Мария, дрожала от страха за своего мальчика, чуть только слышала на лестнице шаги. Сколько страхов пришлось ей уже вытерпеть из-за него! Сначала — он мог вовсе не родиться; он мог умереть с голоду во времена инфляции; а потом — камень на волосок от глаза пролетел; скарлатина — ставший умер от нее; парни-бездельники сманили Ганса на воровство, и Эмми вместе с ним, она была такая маленькая, что ее заставили лезть в люк, только она не успела выбраться, а Гансу удалось убежать. Следующую ночь ни мать, ни сын не спали. Они впервые в жизни испытали страх перед полицией, довольно безобидной полицией по сравнению с тем, что явилось ей на смену, и страх тоже безобидный. Девочка, как ни была мала и глупа, Ганса не выдала. Уже и тогда в ней горел огонь, не яркое пламя, а тихий свет, который всем светит и всех греет, чтобы на земле не было темно и холодно. Такой тихий и скромный был этот свет, что никто не замечал его сияния в маленькой худенькой девушке, сидевшей у стола за кофе с булочками. А Ганс и Эмми только и думали, как бы им очутиться рядом. Наконец Елена ушла укладывать дочку. Старик Бергер принес открытки от Оскара, из Африки. «Как трудно бывало ему пошевелиться, сдвинуться с места,— думал Ганс.— Даже мысли его нелегко бывало расшевелить. А теперь он, нескладный, с длинной шеей, топает по пескам африканской пустыни».
— Иногда мне кажется, что я умру, не дождавшись минуты, когда мы разделаемся с Гитлером,— сказал Бергер.— Ему, видно, и блицкриг удается не хуже прочих фокусов.
— Дядя Бергер очень постарел,— заметила Эмми на обратном пути.
— Постарел? — с удивлением переспросил Ганс.
Гешке предложили Эмми переночевать у них, так как домой возвращаться было поздно, тем более что ей рано утром идти на работу.
— Да, постарел. Он говорит: «Хотелось бы мне разок с покойным сыном по душам поговорить...» А Хейнер не в тот раз, так в другой наверняка бы за это время погиб.
Гешке улеглись спать, как только пришли домой. Мария неплотно прикрыла дверь, чтобы послушать. Эмми рассказывала:
— Я попала тогда в исправительное заведение. Когда пришел Гитлер, учителя стали говорить: «Во всем был виноват старый порядок. Вы, ребятки, ни за что страдали. Все мы — немцы,— говорили они. — Евреи морили нас голодом». Нам, ребятам, это нравилось. Я тоже этому верила. Но тут к нам в приют попала девочка, такая миленькая, белокуренькая. Только зубы у нее все были выбиты. Она ночью рассказала нам, что не хотела в школе петь песню «Хорст Вессель». Отца и мать ее лишили родительских прав. Мы с ней очень подружились. Потом мы вместе попали на трудовую повинность. Разницы большой не было — что тут, что там. За нами обеими особенно строго следили. Мои родители тем временем умерли. Я поехала к сестре, помнишь ее? Помнишь, как мы вместе сидели у костра? У нее уже дети есть. Ее муж порядочный человек. Он мне заново объяснил, что я успела позабыть. Помнишь нашего старого учителя на базе «Фихте»? История классовой борьбы? Развитие как борьба противоположностей?
«Странные разговоры»,—думала Мария. Но вот уже они взялись за руки и придвинули друг к другу колени, как полагается влюбленным.
— Когда началась война, зять мой крикнул женщинам во дворе: «Вот вам награда за то, что детей рожали—солдат наплодили!» Не понимаю, как это у него сорвалось, обычно он умел держать язык за зубами. Поверь мне, умел. На другой день его забрали. Там среди женщин была одна стерва, из нынешней знати, дежурная по кварталу или по противовоздушной обороне, она уже раз донесла на мою сестру, что та не весь утиль сдала.
— Совсем как у нас,— сказал Гешке, из чего Мария заключила, что он тоже слушает.
— Ты думаешь, остальные женщины отделали эту стерву как следует? Как бы не так! Они стали лебезить перед ней, чтобы она на их мужей не донесла. Неужели люди всегда были такими трусами? Такими подлыми? Наверно, да, только раньше этого не замечали... Потом я вернулась в Берлин и поступила на военный завод, живу у товарищей по работе. К твоей сестре Елене меня послала