Но тетя Амалия слишком стара, чтобы спрашивать. Да она и не спрашивает вовсе, она радуется у себя в Потсдаме блистательной карьере своего внучатого племянника Хельмута.
Его знобит, вода остыла. Он сердито зовет денщика, который забыл подать купальную простыню.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
I
Старшая дочь Венцлова Аннелиза положила недельную калькуляцию перед начальницей школы домоводства, где она училась. В этой солидно зарекомендовавшей себя школе девушек натаскивали, как вести хозяйство любого масштаба, вплоть до управления большим поместьем. Смешки и болтовня воспитанниц глухо доносились до того угла кухни, где на столе были разложены калькуляции.
Кастрюли, медная утварь, печи, даже кафельные полы блестели чистотой, так что кухня походила на операционный зал. Фрау фон Уленхаут в белом халате напоминала старшую медицинскую сестру. И на ее гладком неопределенного возраста лице всегда было соответствующее ласково-терпеливое выражение. На шее черная бархотка с медальоном. Ногти на ее длинных пальцах были коротко и аккуратно подстрижены. На одном пальце в знак вдовства было надето два обручальных кольца. На другом — чересчур массивный перстень с геммой, впившейся в мясо. Аннелиза все это внимательно разглядела, стоя за ее стулом. Самостоятельное составление калькуляции считалось довольно серьезным испытанием, чем-то вроде экзамена. Фрау фон Уленхаут научилась скрывать свои впечатления, она всегда оставалась одинаково приветливой. Девушка же всячески старалась прочесть на лице начальницы оценку своей работы. Ее отец так же жадно старался прочесть на лице начальника впечатление от своего доклада. Однако дочь ждала похвалы или порицания совсем с иным чувством, чем отец ждал мнения людей, стоявших выше него.
Когда в школе появился новый учитель, она думала: «Еще посмотрим, какой он, и стоит ли быть у него на хорошем счету!» В самой Уленхаут она пока не разобралась и не знала, стоит ли быть у нее на хорошем счету.
Сейчас она только хотела знать, верно ли составлена ее калькуляция.
Мать услала дочь из города, чтобы не дрожать ежеминутно, как бы девочка, не скомпрометировала их своими нелепыми выходками. Кстати, будущее Германии требовало, чтобы девушки из знатных семей, невесты офицеров и матери столь желанных сыновей, прошли основательную выучку.
Хотя Аннелиза была только в начальном классе, ей задавали уроки, которые полагалось делать старшим. На этой неделе ей поручили составить калькуляцию довольствия для всего персонала в имении из расчета снабжения собственными продуктами с небольшими добавочными закупками в ближайшем городке. Она неохотно начала занятия в этой школе, но вскоре обнаружила, что здесь нетрудно добиться большей самостоятельности, чем дома, что здесь возможны бреши в той стене, которую мать пыталась возвести вокруг нее, возможны встречи с разными людьми и любые неожиданности.
Фрау фон Уленхаут сунула ей лист бумаги; она села на угловую деревянную скамейку, украшенную кустарной резьбой. Девушки, стоявшие у плиты, с завистью отметили, что их соученица столько времени сидит за одним столом с руководительницей.
Уленхаут изредка бросала беглый взгляд на девушку, которая грызла карандаш. Мать Аннелизы и не подозревала, насколько основательны были опасения Венцлова, что дочь может бросить тень на всю их семью. Для поступления даже в эту школу, кроме всех прочих документов, требовалась рекомендация руководства гитлерюгенда. Она была прислана в запечатанном конверте. В ней доводилось до сведения фрау Уленхаут об известном происшествии и рекомендовалось обратить на девушку особое внимание.
Фрау Уленхаут с самого начала обратила на девушку особое внимание. Школу свою она открыла уже давно, вскоре подле смерти мужа, чтобы извлечь хоть какую-нибудь пользу из своего имения. Благодаря протекции одного из своих друзей она удостаивалась похвал и поощрения от правительства даже и за последние десять лет. Теперь ей было уже под шестьдесят, и она втайне мечтала закрыть школу. Куда девались по окончании курса все эти девушки-подростки, в которых она год за годом, согласно тщательно продуманному плану, внедряла кучу по-лезных познаний? Возвращались в семью? В народную гущу? В обычное время она гордилась своим знанием света и законов, а также умением обходить наиболее нелепые приказы; теперь же, в войну, ее знания оказались явно недостаточными. Тут-то она, как рекомендовало ей руководство гитлерюгенда, обратила особое внимание на новую питомицу. И выяснилось, что девушка, пожалуй, стоит того, чтобы из-за нее не бросать своего опостылевшего дела, уж она-то не выйдет замуж ни за одного из этих — Уленхаут даже мысленно пропустила соответствующее слово — и, что еще важнее, не родит такого, как они.
— Не бери карандаш в рот,— вскользь заметила фрау фон Уленхаут.
Ей было жалко, когда эта девушка уехала на рождественские каникулы домой. Как ни была она сама занята предпраздничными приготовлениями и в школе, и в имении, в сердце она ощущала пустоту, будто у нее отняли дочь или младшую сестренку. Аннелиза и не подозревала, что о ней скучают. Зато она почувствовала, что дома ее встретили отнюдь не с тем восторгом, какого она бессознательно ждала, хотя сама вовсе не была привязана к дому. Тем не менее перед каждым свиданием с семьей у нее вновь возникала надежда: «Может быть, и у меня все-таки есть настоящий дом?» И семья и город показались ей на этот раз совсем чужими. В сущности, перемена заключалась лишь в том, что все оставалось неизменным, а не менялось вместе с ней. Мать была по горло занята все теми же обязанностями. Офицерские жены, как и прежде, читали друг другу письма мужей и сыновей. Как и прежде, на большой карте в столовой после чтения военных сводок передвигались флажки. Длинная булавка со свастикой указывала предполагаемое местопребывание отца и отождествлялась с воспоминанием о нем. В отсутствие дочери он приезжал домой в отпуск; он был награжден орденом и произведен в следующий чин. Зимние неудачи, казалось, были более чем возмещены последними успехами, захватом огромных территорий. Красные флажки над Москвой и Петербургом, красный клинышек у Волги казались не столь важными наряду с гигатскими булавочными змеями, которые всползали по Африке и, по Украине и рвались чуть не за пределы карты, к световому кругу от настольной лампы. Мать собиралась уже достать из отцовского шкафа старые карты
Азии, Индии и Китая, которые понадобятся вскоре, как только отец выйдет к Суэцкому каналу и соединится с африканской армией.
Каждое утро, проверяя по газете и радио расстановку флажков на карте, мать раздражалась, что несколько красных флажков все еще торчат не там, где надо. Они кололи ей глаза, как плохо приклеенные обои. Хотя она не сомневалась, что это упущение будет скоро исправлено, однако у нее частенько вырывался вздох: какое счастье, что отец, судя по последнему письму, находится на юге Украины — там все в порядке и зима не такая уж лютая. Она разложила под елкой, как рождественский подарок, полученную от него посылку: грубый белый украинский холст, вышитый красным,— это очень пойдет девочкам. Они примерили его, приложив к себе поверх праздничных платьев при свете елочных свечей: «На земле мир и в человецех благоволение...» Если бы отец в сопроводительном письме не подчеркнул, что посылает холст в подарок обеим дочерям, если бы можно было решать вопрос в соответствии с внешними данными, а не по справедливости, мать отдала бы подарок с Украины одной только младшей дочери.
Марианна на целую голову переросла сестру, которая осталась приземистой коротышкой. Марианна оправдала все ожидания, сделавшись очаровательной девушкой. И вечером, лежа в постели, она попыталась по старой привычке откровенничать с сестрой, посвятить Аннелизу в свои любовные истории. Центральное место в этих рассказах занимало посещение их кузена, Хельмута фон Клемма, который проездом был у них со своим приятелем, эсэсовцем Буркхартом. Буркхарт оставил яркий след в сердце Марианны.
Старшая сестра только удивлялась, как будто младшая невесть как изменилась. Конечно, Аннелиза, как и вся семья, желала, чтобы флажки продвинулись от Сталинграда далеко за Волгу. Она желала того же, что и все остальные, а именно — чтобы флажки из Африки и из России в конце концов соединились. Только она удивлялась, как могла сестра думать о любовных историях, а мать — о рождественских подарках, когда совершались такие грандиозные события, от которых захватывало дух. В некоторых районах России стояла такая стужа, что солдаты превращались в ледяные сосульки. Но даже если морозы спадут, если благополучно завершатся эти гран-диозные события, все равно, как можно думать об остротах Буркхарта, как может в этом грозном мире, среди этих страшных кошмаров, все оставаться по-старому?
Маленького братишку мать и сестра по-прежнему наперебой баловали и ласково трепали за вихор, а он смеялся, скаля крепкие белые зубы. Но даже этот мальчик с блестящими зубами и густым вихром казался Аннелизе совершенно другим, не человеческим существом, а каким-то кобольдом. Однажды она украдкой ушла из дому и направилась к своей старой учительнице Ленерт, у которой когда-то были неприятности с властями и, главное, с теми людьми, которые назывались «немецкими христианами». Фрейлен Ленерт встретила прежнюю ученицу приветливо, гордясь прочной привязанностью девушки. Что значат распри былых времен по сравнению с тем, что объединило теперь всю нацию? Что значат заблуждения «немецких христиан» по сравнению с безбожным врагом, угрожающим всей Европе? Девушка молча слушала учительницу, она не знала, что ответить и о чем спросить. Она не знала, на что возразить и с чем согласиться. Наконец она робко спросила о школьном пасторе Шрёдере. Ленерт уверила ее, что абсолютно ничего не знает о нем.
Девушке больше некому было задавать вопросы, кроме себя самой. Она медленно брела по направлению к дому. Ей казалось, что весь город кричит ей: «Ты совсем одна!» Где теперь школьный пастор? В земле? В штрафном батальоне? В концлагере? Может быть, он давно, как Ленерт, забыл разногласия прежних лет и пошел добровольцев в армию? Ночью, лежа в постели, она мечтала только- об одном: чтобы сестра перестала трещать об эсэсовском лейтенанте Буркхарте и она бы, засыпая, отдаться своим мыслям. Она теперь часто думала о смерти. Как назвать то, что она вдруг стала ощущать всем своим существом? Было это ничто или все? Призрак или сама вечность?