Она не стала матерью. Когда наступил положенный час, из ее пылающего тела извлекли по кускам несчастное порождение их пьяного угара.
И вслед за уродливым мертвым младенцем умерла его мать, прямо на глазах остолбеневшего Дьявола; он видел, как тихо, без агонии и конвульсий, угасла ее жизнь, и не мог понять, что же, собственно, произошло — ушла ли она навсегда или, быть может, просто заснула, ведь бывало же так, когда из ее рук катилась к ногам пустая бутылка.
Молва о случившемся распространилась быстро, и беникофарские кумушки толпами собирались у дверей старого дома, чтобы посмотреть издали на Пьянчужку, лежащую в гробу для нищих, и на Дьявола. А он, такой огромный, сидел на корточках рядом с умершей и всхлипывал, опустив голову, как тоскующий вол.
Ни один человек в деревне не унизил себя посещением этого дома. Кроме беникофарского могильщика, ее хоронили полдесятка приятелей Дьявола — такие же оборванцы и пропойцы, как он сам, которые бродили по дорогам, собирая милостыню.
Целую ночь они сидели у гроба; через каждые два часа они по очереди ходили к таверне, колотили в ее дверь и просили наполнить вином огромный бурдюк, а когда через дыры в потолке в комнату заглянуло солнце, они стряхнули с себя сон.
Все выглядело совсем как по воскресеньям, когда, выйдя из таверны, они по-братски сваливались все вместе в какой-нибудь стог сена.
Как они все плакали! Подумать только, что бедняжка теперь лежит в этом ящике для нищих, так спокойно, как будто спит, и не может подняться и попросить, чтобы ей налили ее долю. Да, вот она, жизнь! И всех нас ждет такой же конец…
Пьяницы столько плакали, что даже по дороге на кладбище не успокоилось их волнение и не выветрился их хмель.
Вся деревня издали наблюдала за погребением. Добрые люди смеялись без памяти над этим смехотворным зрелищем.
Приятели Дьявола спотыкались при ходьбе, и от этого гроб у них на плечах качался, как старый корабль со сломанными мачтами.
Дьявол шел позади, со своей неразлучной флейтой под мышкой, по-прежнему похожий на умирающего вола, только что получившего страшный удар в затылок.
Мальчишки кричали и прыгали перед гробом, словно это было праздничное шествие, и люди смеясь уверяли друг друга, что роды — сплошная выдумка, а на самом деле Пьянчужка умерла просто потому, что чересчур нахлебалась водки.
Смеялись и над обильными слезами Дьявола: вот хитрец, у него просто еще не просохло горло после вчерашней ночи, и он плачет пьяными слезами потому, что потерял свою товарку по ночным попойкам.
Все видели, как он возвращался с кладбища, где из сострадания разрешили похоронить эту великую грешницу, видели и то, как он и его приятели, на этот раз уже без могильщика, забрались потом в таверну и обхватили фляжки своими грязными руками, покрытыми могильной землей.
После этого дня его трудно было узнать. Кончились славные странствия, шумные успехи в тавернах, серенады на площадях и гром барабана во время праздничных процессий, — Дьявол не выходил больше из Беникофара и не играл на праздниках. Трудиться? Пусть трудятся дураки. И пусть больше не рассчитывают на него старосты, — чтобы окончательно укрепить свое решение, он отпустил от себя мальчишку барабанщика, присутствие которого стало его раздражать.
Возможно, что в своих пьяных грезах, глядя на раздувшийся живот Пьянчужки, он мечтал, что когда-нибудь толстенький мальчуган, маленький Дьяволенок, будет сопровождать ударами барабанных палочек трепетные переливы его флейты.
Теперь он совсем один. Только для того и суждено было ему повстречаться со счастьем, чтобы после стало еще тяжелее. Для того и узнал он любовь; чтобы после не знать утешения. А ведь он и не подозревал о всех этих вещах до того, как встретил Пьянчужку.
Он так усердно стал пить водку, будто отдавал покойнице дань. Одежда его порвалась и испачкалась, и всюду, куда бы он ни взглянул в своей лачуге, он замечал отсутствие этих ведьминых рук, сухих и острых, как птичьи лапы, которые так нежно, по-матерински заботились о нем.
Словно филин, сидел он в своем логове, пока светило на небе солнце, а после его захода крадучись, как вор, идущий на дело, выбирался из деревни и через отверстие в ограде проникал на кладбище — клочок земли с маленькими холмиками, полузаросшими травой, над которой носились бабочки.
По ночам, когда запоздавшие поденщики возвращались в деревню с мотыгами на плече, они слышали нежную нескончаемую мелодию, которая, казалось, доносилась из могил.
— Дьявол, это ты?
И музыка замолкала от возгласов этих суеверных людей, кричавших, чтобы прогнать страх звуком собственного голоса.
Когда же шаги удалялись и в долине воцарялись молчание и ночные шорохи, снова начинала звучать мелодия, грустная, как плач, как доносящееся издалека рыдание ребенка, зовущего мать, которая никогда к нему не вернется.
ЕВИНО СТАДО
Не отрывая голодных глаз от риса, бурлящего в паэлье, жнецы хутора слушали дядюшку Корречолу, сухонького старичка с зарослями седых волос под полурасстегнутой рубашкой.
На красных лицах, отполированных солнцем, отражалось пламя очага; тела выжимали из себя пот трудного рабочего дня, наполняя раскаленный воздух кухни грубым запахом жизни. А через открытую дверь под ярким темно-синим небом, на котором уже загорались звезды, виднелись поля, тусклые и колеблющиеся в сумеречной полутьме. Одни уже были скошены, и их растрескавшаяся, загрубелая почва выдыхала сейчас жар прошедшего дня; другие, покрытые волнующимся морем колосьев, вздрагивали от первых дуновений ночного ветра.
Старик жаловался на ломоту в костях, — какой ценою дается хлеб!..
И эта болезнь неизлечима: всегда будут бедные и богатые, и тот, у кого на роду написано быть жертвой, должен покориться своей участи. Еще бабушка его говорила: виновата Ева, первая женщина на земле. В чем только не виноваты эти женщины!
И видя, что его товарищам по работе, многие из которых знали его недавно, хочется услышать о грехе Евы, дядюшка Корречола начал рассказывать на красочном валенсианском языке о дурной услуге, которую первая на свете женщина оказала беднякам.
Это случилось лишь через несколько лет после того, как непокорная чета была изгнана из рая и обречена трудом добывать себе хлеб.
Адам целыми днями копал землю и дрожал за свой урожай, а Ева, стоя в дверях хижины, поправляла на себе юбчонки из листьев. И каждый год приносил им еще одного ребенка, так что вокруг них образовалась целая орава, которая только и умела делать, что просить хлеба и доводить до отчаяния своего бедного отца.
Время от времени мимо них пролетал какой-нибудь ангелочек, прибывший специально за тем, чтобы взглянуть на мир и рассказать господу, как идут дела на земле после первого греха;
— Детка! Малюточка! — кричала Ева, улыбаясь ему самой ласковой из своих улыбок. — Ты прилетел сверху? Как поживает бог? Когда ты будешь с ним говорить, скажи, что я раскаялась в своем непослушании. Как чудесно мы жили в раю! Скажи ему, что мы много работаем и мечтаем только снова его увидеть и убедиться, что он больше не питает к нам злобы.
— Все будет, как вы просите, — отвечал ангел. И, взмахнув крыльями, видимый и невидимый, исчезал среди облаков.
Такие поручения повторялись часто, однако Ева не была услышана. Господь оставался невидимым и, по слухам, был очень занят наведением порядка в своих бесчисленных владениях, которые не давали ему ни минуты покоя.
Однажды утром какой-то небесный сплетник остановился у хижины и сказал:
— Слушай, Ева: если сегодня вечером будет хорошая погода, господь, возможно, спустится на землю, чтобы немного прогуляться. Вчера вечером, беседуя с архангелом Михаилом, он спросил: "Что станет с этими заблудшими?"
Ева была потрясена такой честью; она сразу же позвала Адама, который, как всегда, гнул спину на огороде.
До чего же перевернулся весь дом! Все равно что накануне сельского праздника, когда женщины возвращаются из Валенсии с покупками; Ева подмела и полила крыльцо, кухню и комнату, накинула на кровать новое покрывало, вычистила стулья мылом и песком, и, перейдя от вещей к людям, она надела свою самую нарядную юбку и натянула на Адама куртку из фиговых листьев, которую справила ему для воскресных дней.
Она решила, что все уже в порядке, как вдруг ее внимание привлекли крики ее многочисленного потомства — детей было двадцать, тридцать или бог знает сколько. И какими же уродливыми и страшными они были в эту минуту, перед встречей с самим вседержителем, — спутанные волосы, мокрые носы, гноящиеся глаза, на теле корка грязи.
— Как я покажу ему эту шайку разбойников! — закричала Ева. — Господь скажет, что я беззаботная женщина, плохая мать… Ясное дело: мужчины не знают, чего стоит управиться со столькими детьми!
Пораскинув умом, она отделила любимчиков (а у какой матери их нет!), вымыла трех самых хорошеньких мальчиков, а все остальное стадо, которое чесалось и хныкало, она с помощью оплеух загнала в хлев и заперла там, не обращая внимания на крики неудовольствия.
Но вот настал долгожданный час. Спустилось светящееся облако чистейшей белизны, воздух затрепетал от шороха крыльев и мелодии хора, который, теряясь в бесконечности, повторял с таинственным однообразием: "Осанна! Осанна!"
Ноги их уже касались земли, они шли по дороге, окруженные таким сиянием, что казалось, будто все звезды решили сойти с небес и прогуляться на пшеничном поле.
Первой появилась группа архангелов — почетный эскорт. Они вложили в ножны свои пламенеющие мечи и отпустили Еве несколько любезностей, уверяя, что годы не коснулись ее и она все еще хорошо выглядит. После этого они с воинской бесцеремонностью рассеялись по полям и забрались на смоковницы, в то время как Адам втихомолку проклинал их, оплакивая свой урожай.
Затем появился бог; борода у него была из сверкающего серебра, а над головой помещался треугольник, блеск которого, как солнце, ослеплял глаза. За ним шли Святой Михаил, все министры и все высшие чиновники из небесной канцелярии.