Помолчали, потом Калина Аггеевич продолжил:
– Дальше просто. Два года я обучался в ихнем монастыре всяким премудростям. Могу теперь убить тебя одним пальцем. На телеграфе умею. Могу взорвать динамитом железную дорогу. Шифры, тайнопись, уход от слежки, изменение наружности… Много чего. Когда японцы решили, что я готов, перебросили во Владивосток. Там я будто бы напился, подрался в кабаке и попал в полицию. Через пару недель выяснили мое настоящее имя. Добавили четыре года и вернули на Сахалин. Тот самый поляк из Александровска сунул меня сюда. Служил старостой, честно. Всего я переправил в Японию за три почти года девятнадцать человек. Первой пробы. Не всех сам отбирал, в других округах свои старосты есть. Капитан Такигава сказал как-то, что отказались лишь трое. Те, кого нашли в Нагасаки… Из корсаковских все согласились. В этом году вышел мой срок. Осталось переправить Царя с эсаулами и самому с ними уйти. И – шпионом в Россию.
– Как беглые бегут с Сахалина? Где у них переправочный лагерь?
– На восточном берегу мыса Крильон есть японская фактория. Как раз посередке, где впадает речка Урюм. Но сейчас там никого нет, одни рыбаки.
– Откуда станут вывозить нынешних беглецов?
– Не знаю. Такигава обмолвился: заложили новый лагерь вместо старого. Но где он? Побережье большое. Ихние фактории по всем бухтам.
– Ладно. Ты этих девятнадцать человек помнишь?
– Конечно.
– Садись и запиши. Подробно: имена, приметы… В Россию ты вернешься, и очень скоро. Вместе со мной. Есть у меня знакомцы, что решат твой вопрос. Расскажешь все жандармам. И тем подкрепишь мое прошение на Высочайшее имя. Сейчас нам с тобой надо найти тех пятерых, что ждут лодку. Еще не упустить Царя с эсаулами. Еще выжить.
Глава 14Открытия подполковника Таубе
Таубе сидел в кабинете и второй раз перечитывал письмо Лыкова. Его недавно занес доктор, приплывший из Корсаковска в Александровск за лекарствами. Алексей сообщал, что устроил их приятеля на хорошее место. Тот осваивается и шлет поклон… Значит, Буффаленок начал свою каторжную легенду, и у него все благополучно. Еще Лыков звал барона на охоту. Он пока ищет, где зверя побольше. И через пару недель можно будет приезжать с «меделянами».
Таубе и сам уже собирался навестить Корсаковск. Он осмотрел три роты из четырех. Оставалось проинспектировать лишь роту капитана Кусанова. Алексей же предупреждал, что спешить к нему не надо. Он еще не напал на след. Но за две недели наверняка продвинется в розыске, и тогда ему понадобятся и Таубе, и Передерий со своими людьми. Что ж, обождем пока с инспекцией…
Внимание барона отвлекли голоса из приемной. Один принадлежал штабс-капитану Жилину-Кохнову. Адъютант что-то долдонил, как всегда, излишне громко. Говоришь ему, говоришь, а толку никакого, раздраженно подумал Таубе. Второй голос возражал, тихо, но настойчиво. Подполковник прислушался и понял, что приехал Бисиркин. Убрав письмо в стол, он вышел в приемную.
– Здравствуйте, Сергей Иванович! Рад вас видеть!
Адъютант пояснил с досадой:
– Я пытался убедить, что вы заняты, но он не слушал!
Барон пожал гостю руку и пригласил в кабинет. А Жилину-Кохнову сказал:
– Ротные командиры – главные здесь люди. Намного более важные, чем мы с вами. Впредь учтите, что все они входят ко мне без доклада в любое время дня и ночи.
Обиженный адъютант удалился. Барон послал вестового за чаем, усадил Бисиркина, сам устроился напротив и спросил:
– Что случилось? Вы ведь не просто так приехали?
– Вот, Виктор Рейнгольдович. – Бисиркин выложил на стол несколько исписанных листков. – Нашли в комнате Тарасюка. Делали починку, заметили, что половица шатается. Подняли ее, а там…
Тарасюк был бывший рыковский фельдфебель. Сейчас он сидел на батальонной гауптвахте, и аудитор готовился передать его дело в суд.
Таубе взял верхний листок. Там значилось пятнадцать фамилий, все польские. Напротив каждой стояло число: 500, 425, 610… Кое-где указывалось иначе: 6 ф. зол., 4 ф. зол.
– Похоже на ведомость. Это что, Тарасюк вел учет своим взяткам?
– Видимо, да. Где деньгами брал, а где золотым песком.
– А чьи фамилии, удалось выяснить?
– Удалось. Изволите ли знать, в нынешних списках таких людей никого нет. Ни среди каторжных, ни среди поселенцев.
– А в каких же есть?
– В прошлогодних. Там они все значатся. По большей части каторжные второго-третьего разрядов. Но двое бессрочных: Фиалковский и Збожа.
– Хм… И за год все пятнадцать человек убыли из округа? Как это вышло? Говорят, ваш Бутаков каждого у себя знает поименно!
– Правду говорят, – подтвердил Сергей Иванович. – Я у него и спросил. Арсений Михалыч помог разобраться, переписку поднял. И выяснилось, что все эти паны в течение прошлого года были переведены в Корсаковский или Александровский округа. По распоряжению преимущественно статского советника Гизберт-Студницкого, помощника начальника острова.
– Так… – задумался Таубе. – Ну и что? Видно, в них была надобность. Гизберт имел ведь право на такие действия?
– Имел. Как же! Второе лицо на Сахалине после его превосходительства! Но почему бумаги в тайнике спрятаны? И за что с поляков собирали деньги? Ежели, конечно, шкура Тарасюк записывал взятку, а не что иное… Вот я и решил вам находку показать.
– Правильно сделали, – одобрил действия ротного командир батальона. – Вместе поищем ответ. Поляки… Может, Гизберт своим землякам решил облегчение сделать? Польская солидарность – вещь знаменитая.
– Вы, Виктор Рейнгольдович, другие бумаги посмотрите.
Подполковник взял два следующих листка и озадачился. В одном было восемь еврейских фамилий, а во втором пять грузинских. И тоже с числами напротив.
– Широкая душа у нашего пана. Эти тоже взяты в другие округа?
– Точно так. Одно или два отношения подписаны самим Кононовичем, но по большей части Гизберт-Студницким.
– А где сейчас эти люди? Кто из них отослан в Корсаковск, а кто сюда? Вы не догадались спросить у Бутакова?
– Догадался, – обрадовал подполковника штабс-капитан. – Вот тут Арсений Михалыч поставил литеры. Где «К» – там, значит, Корсаковск. Где «А» – Александровск.
– Очень хорошо! Так… Из поляков под буквой «А» семеро. С них и начнем. Корсаковск далеко, а здешних мы быстро отыщем. Только вот как нам справку навести? Чтобы никого не насторожить.
Таубе задумался. Действительно, у кого спросить? Начальник округа Таскин – человек себе на уме. С чего это вдруг батальонный командир стал интересоваться, где такие-то арестанты? Его дело караулить. На официальный запрос скорее всего не ответят. А на приватный? Да и что спросить? Подумаешь, перевели каторжных из одного округа в другой. Каждый день такое делается, и никто из военных не сует свой нос. Можно, конечно, найти писарька из канцелярии. Дать ему трешку…
– Подытожим, Сергей Иванович. В тайнике у взяточника Тарасюка лежало три списка: поляки, евреи и кавказцы. Напротив каждой фамилии суммы. И все эти люди выбыли из Тымовского округа по распоряжениям Гизберт-Студницкого. Так?
– Точно так.
– Еще мы знаем, что бывший фельдфебель брал деньги с «иванов», помогая им с побегом. И это настораживает.
– Почему? – удивился Бисиркин. – Поляки с кавказцами никуда не бежали. Какая тут связь? Их просто перевели. Тарасюк – нижний чин, его к Гизберту и на порог не пустят. Нет, это разное.
– Не уверен. Я вчера говорил с аудитором, что ведет его дело. Тарасюк молчит. И держится самоуверенно. Так, словно бы у него есть высокий покровитель.
Офицеры переглянулись. Поляки, евреи, «иваны»… И второй человек в сахалинской табели о рангах. Каким он тут боком? И как вести против него расследование? Здесь чихнешь у себя в спальне, а тебе со всей улицы кричат: будьте здоровы!
– Сергей Иванович! Официально нам не ответят. Только насторожим. Нужно ваше знание людей. Нет ли у вас в канцелярии Александровского округа приятелей? Или бывших подчиненных? Которые ответят на вопрос частным образом.
– Приятелей таких нет, – ответил Бисиркин. – Мы, военные, с чиновниками не очень. Разве кто из нашей роты? Дайте подумать. Зыков уплыл… Шевунов тоже уплыл… Ага! Есть такой, Платон Арзамасцев.
– Кто он?
– Отставной ефрейтор. Трезвый, честный. Мевиус ему хода не давал, не то быть бы Платону унтер-офицером.
– А где Арзамасцев теперь?
– Письмоводитель в канцелярии округа. Женился недавно.
– Ответит он на ваш секретный запрос? Что, если не захочет?
– Ответит, – уверенно заявил штабс-капитан. – Я его всегда поддерживал.
– Ну хорошо. Идите к нему прямо сейчас. А я пока вызову Тарасюка и покажу находку. Вдруг да огорошу!
Бисиркин ушел, а к Таубе привели фельдфебеля. Тот смотрел волком: угрюмый, настороженный. Подполковник выложил перед ним три листка.
– Что это?
– Не могу знать! – ответил арестант, отворачиваясь от бумаг.
– Рука твоя.
– Осмелюсь доложить, писанины в роте много было, всего не упомнишь.
– Врешь, Тарасюк. Эти списки нашли у тебя под половицей. Посмотри внимательно и ответь, что в них. Не усугубляй своей вины. Не то совсем худо станет!
Бывший фельдфебель молчал.
– На его высокородие господина Гизберт-Студницкого надеешься? – спросил наугад Таубе. – Зря!
Тарасюк вздрогнул и покосился на офицера с тревогой.
– Дурак. Когда это паны русским помогали? Бросил он тебя. Тут скоро такое начнется, что дай бог самому спастись. Говори!
Но фельдфебель уже взял себя в руки:
– Нет, я обожду…
И больше не ответил ни на один вопрос. Таубе вернул его под замок. А начальнику караула запиской приказал наблюдать за всеми свиданиями арестанта. Вскоре пришел рапорт, что некий Заварзин, поселенец, принес Тарасюку пирог с рыбой. А еще через полчаса прибежал вестовой и сообщил новость: фельдфебель едва не погиб! Он отравился пирогом, но успел позвать на помощь. Батальонный лазарет по соседству с гауптвахтой, и это спасло арестанта. Доктор сделал промывание желудка. Тарасюк хочет что-то сказать командиру батальона.