Коды обладали огромной ценностью, но для расшифровки содержания перехваченных сообщений их было недостаточно. Германские составители пользовались ими, чтобы скрыть смысл изначальных сообщений, написанных открытым текстом, а после еще более запутывали закодированные варианты с помощью шифра. Разобрать изначальный текст мог лишь тот, кто знал “ключ” к шифру, хотя кодировочные книги сильно упрощали процесс разгадывания сообщений.
Чтобы поставить эти сокровища себе на службу, Адмиралтейство учредило Комнату 40. В рукописной инструкции Черчилль изложил ее первичную миссию – “проникнуть в германское сознание” или, как выразился один из главных сотрудников группы, “выжать сок”. С самого начала Черчилль с Фишером решили держать операцию в строжайшем секрете, так что о самом ее существовании было известно лишь еще нескольким сотрудникам Адмиралтейства.
В столь же строгой тайне держали – пусть ненамеренно – вопрос о том, кто же на самом деле руководил группой. Во всяком случае, на бумаге значилось, что командует ею адмирал Генри Френсис Оливер, начальник штаба Адмиралтейства, человек до того скрытный и немногословный, что его нетрудно было принять за немого, а потому – учитывая любовь к прозвищам в британском флоте – его всегда называли не иначе как Чучело Оливер.
Впрочем, в самой Комнате 40 управление каждодневными операциями, как правило, было делом – хоть и негласным – капитана второго ранга Герберта Хоупа, взятого на службу в ноябре 1914-го, чтобы использовать полученные на флоте умения для расшифровки перехваченных сообщений. Знания его были ох как нужны, ведь сотрудники группы не служили на флоте – это были гражданские лица, нанятые за знание математики, немецкого языка и всего прочего, что позволяет человеку хорошо разгадывать коды и шифры. В списке сотрудников оказались пианист, специалист по мебели, протестантский священник из Северной Ирландии, богатый лондонский финансист, бывший член шотландской олимпийской хоккейной команды и некий щеголь по имени Ч. Сомерс Кокс – по словам одного из его коллег, Уильяма Ф. Кларка, работавшего там с самого начала, “знаменитый главным образом своими гетрами”{191}. Женщины в группе – их называли “прекрасные дамы из сороковой” – выполняли секретарские обязанности. Среди них была некая леди Хамро, жена видного финансиста, которая, по словам Кларка, поразила всех на одном из ежегодных обедов группы тем, что выкурила большую сигару. Кларк писал: “Работа была – лучше некуда, в те деньки мы были веселой компанией с лучшим в мире начальником в лице Хоупа”. Хоуп был скромен и сдержан, притом хорошо умел руководить людьми, как вспоминал Кларк, и “все мы к нему глубоко привязались”{192}.
Авторитет Хоупа признавали и за пределами Комнаты 40, к вящему неудовольствию Чучела Оливера, о ком говорили, что он как одержимый стремился все держать в своих руках: кому показывать расшифрованные депеши и что делать с содержащимися в них сведениями{193}. Когда первый морской лорд Фишер впервые посетил Комнату 40 и увидел собственными глазами, чем занимается группа, он приказал Хоупу приносить ему последние перехваченные сообщения лично, дважды в день.
Кроме того, Хоуп напрямую поставлял сообщения другому сотруднику – из всех посвященных в “Тайну” тот, вероятно, мог наиболее полно оценить значение этих секретов – капитану Уильяму Реджинальду Холлу. Именно Холл рекомендовал, чтобы капитана второго ранга Хоупа, в то время служившего в разведывательном подразделении, перевели в Комнату 40. Будучи главой военно-морской разведки, капитан Холл, тем не менее, не обладал непосредственной властью над Комнатой 40 – с начала 1915 года его разведывательное подразделение и Комната 40 были самостоятельными учреждениями, но впоследствии его имя более других связывалось с ее достижениями.
Холл, сорока четырех лет от роду, прежде был капитаном военного судна. Главой военно-морской разведки он стал в ноябре 1914 года, после назначения на должность, которую некогда занимал его отец. Он был невысок ростом, бодр, лицо его состояло из острых углов, и на нем выдавался похожий на клюв нос – все это придавало Холлу сходство с дятлом в капитанской фуражке. Ощущение усиливалось оттого, что он страдал неврологическим расстройством, от которого все время быстро моргал, за что и получил во флоте прозвище “Моргун”. Одним из его самых горячих поклонников был Пейдж, американский посол в Лондоне, восхвалявший его в письме к президенту Вильсону, словно влюбленный. “Другого такого человека мне никогда уж не доведется встретить, – писал Пейдж. – Да разве можно ожидать чего-либо подобного? Ибо Холл, беседуя с тобою, способен видеть тебя насквозь – колебания струн твоей бессмертной души, и те он замечает. Что за глаза у этого человека! О господи!”{194}
Холлу доставляло наслаждение вести военную игру, про него говорили, что он совершенно безжалостен, хотя в этом была своя привлекательность. Его секретарша Рут Скрайн – впоследствии вышедшая замуж и носившая в замужестве имя миссис Хотблэк – вспоминала, как один знакомый говорил про Холла, что тот – наполовину Макиавелли, наполовину школьник. Макиавеллианская половина “бывала жестокой”, рассказывала она, “но школьник всегда был где-то поблизости, и его любовь к опасной игре, в которую он, как и все мы, играл, прорывалась на поверхность, интерес и азарт, присущие всему этому, наполняли его заразительной радостью”. Он, по ее словам, “непостижимо быстро умел понять сущность человека”. Обдумывая очередную выходку, вспоминала она, Холл потирал руки, “ухмыляясь, как хитрый аббат-французишка”{195}.
Игра велась не на шутку, и благодаря Комнате 40 у Британии появилось неоценимое преимущество – в те дни, когда война отнюдь не шла к скорому концу, но распространялась повсюду с ростом германского могущества. В России, Австрии, Сербии, Турции и Азии бушевали битвы. В Южно-Китайском море германское торпедное судно потопило японский крейсер, при этом погиб 271 человек. В Тихом океане, недалеко от Чили, германские корабли пустили ко дну два британских крейсера, утопив 1600 человек и нанеся удар британской гордости и духу – ведь это было первое поражение империи в морском бою со времен войны 1812 года, когда британские силы были разгромлены на озере Шамплейн еще не оперившимся Военно-морским флотом Соединенных Штатов{196}. 1 января 1915 года германская субмарина потопила британский линкор “Формидебл”, потери составили 547 человек. Британским военным судам, находившимся поблизости, запретили спасать оставшихся в живых – таковы были правила, введенные после гибели “Абукира”{197}.
Война принимала все более страшные формы и порождала новые методы убийства. Германские корабли обстреливали английские прибрежные города Скарборо, Уитби и Хартпул, в результате пострадало более пятисот человек и было убито более сотни, большинство – мирное население. Среди погибших в Скарборо были два девятилетних мальчика и годовалый младенец.
Девятнадцатого января 1915 года Германия начала первый за всю историю воздушный обстрел Британии, послав через Ла-Манш два огромных “цеппелина” – на только что появившемся британском сленге эти детища графа Фердинанда фон Цеппелина звались “зепами”. Потери от обстрела были невелики, но погибло четверо гражданских. За ним последовал второй обстрел 31 января, тогда дирижабли долетели до самого Ливерпуля: они, словно облака, отбрасывали ужасающие тени, несущиеся по ландшафту из романа Джейн Остин “Гордость и предубеждение”.
А затем наступило 22 апреля 1915 года{198}. Конец дня в окрестностях Ипра: яркое солнце, легкий восточный бриз. Окопы Антанты в этом секторе, или “клине”, были заняты канадскими и французскими войсками, среди которых имелось подразделение алжирских солдат. Германские войска по ту сторону линии фронта двинулись в наступление, как обычно, начавшееся с обстрела дальней артиллерией. Этого было достаточно, чтобы подорвать дух неприятеля, к тому же французы с канадцами по опыту знали, что за этим последует лобовая атака пехоты, которая пойдет по ничейной территории. Однако около пяти вечера вид поля боя резко изменился. С германской стороны поднялось и поплыло над изрытой снарядами землей серо-зеленое облако: это германские солдаты открыли вентили на шести тысячах баллонов, содержавших 160 тонн хлора, – баллоны были выстроены вдоль четырехмильного участка фронта. Так на поле боя впервые был применен смертельный газ. Когда газ дошел до противника, эффект оказался мгновенным и ужасным. Сотни погибли сразу, тысячи в панике бежали из окопов, при этом многие надышались газа, отчего им суждено было умереть позже. Бегство войск пробило брешь в линии Антанты длиной в восемь тысяч ярдов, однако результат газовой атаки, казалось, поразил даже ее организаторов. Германские солдаты в противогазах шли за газовым облаком, но вместо того чтобы рвануться через только что открывшуюся брешь к решающей победе, они выкопали новую линию окопов и остались на месте. Их командование, намеревавшееся лишь испытать газ, не подтянуло необходимые резервы, чтобы воспользоваться брешью в обороне. Две тысячи канадских солдат погибли, задохнувшись, когда легкие их наполнились жидкостью. Один генерал писал: “Я видел, как сотню бедняг вынесли на воздух, во дворик церкви, чтобы они могли вволю надышаться, однако вода медленно заливала