{221} в собственном приватном вагоне поезда. Женщина оказалась Мэри Руис, женой кубинского дипломата. Скандал довел Руис до самоубийства. Вандербильт женился снова, на этот раз на Маргарет Эмерсон, наследнице немалого состояния, сделанного на ужасном питании американцев и его последствиях для желудка, – это были деньги компании “Бромо-Зельцер”. На борту ее не было. Помимо прочего, Вандербильт принадлежал к группе, которую одна миннесотская газета прозвала “Чудом уцелевшие”{222}, – он и другие счастливчики, в их числе – Теодор Драйзер, Гульельмо Маркони и Дж. П. Морган, планировали отплыть на “Титанике”, но по той или иной причине передумали. Стоит ли говорить, что путешествовал Вандербильт со всей роскошью, в одном из имевшихся на “Лузитании” “номеров с салоном”. Своего камердинера он поместил через две комнаты по коридору, во внутренней каюте, где не было ни иллюминатора, ни ванной. За оба билета Вандербильт заплатил наличными 1001 доллар и 50 центов, что по нынешнему курсу доллара соответствует 22 тысячам.
На борт, как водится, поднимались репортеры, чьей целью было взять интервью у знаменитых или скандально известных пассажиров; правда, на этот раз интерес их был сильнее обычного. У каждой газеты был “портовый репортер” – свидетельство того, какой важной отраслью было судоходство и как часто трансатлантические лайнеры заходили в Нью-Йорк. Каждая газета посвящала отдельную страницу прибытию и отплытию больших лайнеров, объявлениям и расписанию множества судоходных компаний, имевшим в городе свой пирс. Именно на этих страницах в ряде субботних утренних выпусков появилось германское объявление.
Портовые репортеры пользовались для работы похожей на сарай постройкой неподалеку от Бэттери-парк, что на Нижнем Манхэттене, прилегающей к причалу, откуда отходил паром на остров Статен-Айленд. За обшарпанной зеленой дверью находилась комната, заставленная старыми письменными столами и телефонами, которыми пользовались репортеры из нескольких газет и одного телеграфного агентства. Репортеры, как правило, отдавали предпочтение определенным кораблям, зачастую – по необъяснимым причинам. “Да, корабль обладает личностью”, – писал Джек Лоуренс, журналист, освещавший судоходство в газете “Нью-Йорк ивнинг мейл”. У одних кораблей “имеется свой характер и теплая, дружелюбная атмосфера, тогда как другие – лишь стальные пластины, приклепанные к двигателям”{223}. Одним из любимых кораблей у журналистов всегда была “Лузитания”. Она неизменно порождала новости, поскольку, будучи самым быстрым и роскошным океанским лайнером, еще ходившим через Атлантику, обычно привлекала наиболее богатых и известных пассажиров. Притягательностью своей корабль отчасти был обязан своему старшему эконому – давно служивший на этой должности шестидесятидвухлетний Джеймс Маккаббин рад был вниманию репортеров и направлял их к пассажирам, которые могли вызвать наибольший интерес. Маккаббин отвечал за то, чтобы всех пассажиров как можно быстрее проводили в их каюты, к их койкам, за хранение их ценностей, а также – задача немаловажная – в конце вояжа следовало подготовить счета за выпитое ими в баре. Как говорилось в инструкции для сотрудников “Кунарда”, он должен был “заботиться о том, чтобы удовлетворить пассажиров всех классов”{224}.
Репортеры приходили на “Лузитанию” перед самым отплытием, а также по прибытии в Нью-Йорк – тогда они выходили на каком-нибудь суденышке к карантинной станции порта. За этим следовал особый ритуал. Все собирались в каюте Маккаббина. Тот приказывал мальчишке принести льда, содовой и пару бутылок виски “Кунард”. Закрыв дверь, он раздавал списки пассажиров. Последнее подобное заседание имело место неделей ранее, когда “Лузитания” прибыла из Ливерпуля; тогда репортеры узнали неприятные новости. Маккаббин объявил, что следующее плавание, обратный рейс в Ливерпуль, отходящий в пятницу 1 мая, будет для него последним. По правилам компании ему полагалось уйти в отставку. “Мне вот-вот предстоит стать самым бесполезным смертным на свете, – сказал он репортерам, – моряком, что из морей вернулся домой”[7]. Это была, по его словам, шутка. “Дома у моряка не бывает, – сказал он. – Когда моряк делается стар до того, что уже не может более работать, его следует зашить в мешок из рваного стакселя и сбросить за борт”{225}.
В субботу утром репортер Джек Лоуренс, как обычно, поднялся на борт – на сей раз с намерением написать определенную заметку. С собой у него был экземпляр с объявлением германского посольства.
Лоуренс остановился у каюты Альфреда Вандербильта и постучал в дверь. Открыл ему сам Вандербильт, одетый в элегантный костюм с розовой гвоздикой в петлице. В другой комнате трудился его камердинер, распаковывая небольшую гору багажа. Лоуренс и прежде пытался брать у Вандербильта интервью и обычно находил это занятие бессмысленным, поскольку у того редко имелось что сказать. “Альфред Вандербильт, быть может, и производил фурор среди женщин, – писал Лоуренс, – однако в присутствии газетчиков он превращался в застенчивую, пугливую лань”{226}.
Вандербильт заметил, что на борту царит небывалое волнение. “Столько разговоров о субмаринах, торпедах, внезапной гибели, – сказал он. – Сам я в это не особенно верю. Какой им смысл топить «Лузитанию»?”
Он показал Лоуренсу телеграмму, которую получил уже на борту. “«Лузитания» обречена, – говорилось там. – Не плывите на ней”. Подпись гласила “Морт”. Вандербильт сказал, что не знает никого по имени Морт, но думает, не намек ли это на смерть. “Вероятно, кому-то охота немного позабавиться за мой счет”{227}.
Выйдя на палубу, Лоуренс столкнулся с Элбертом Хаббардом{228}, одним из самых знаменитых людей в Америке тех дней, – торговцем мылом, новоявленным литератором, который основал в поселке Ист-Аврора, штат Нью-Йорк, ремесленную общину так называемых ройкрофтеров, члены которой, мужчины и женщины, делали мебель, переплетали книги, создавали гравюры и тонкой выделки вещи из кожи и металла. Как писатель он более всего прославился своей вдохновившей многих книгой “Послание к Гарсии”, где говорилось о том, как ценна личная инициатива, а также повествованием о гибели “Титаника”, в основе которого лежал рассказ одной женщины, отказавшейся сесть в шлюпку без мужа, теперь он направлялся в Европу с целью взять интервью у кайзера Вильгельма. Помимо прочего, Хаббарду принесли известность его краткие афоризмы, в их числе такой: “Друг – тот, кто все про тебя знает и все-таки любит тебя”. На нем были ковбойская шляпа и экстравагантный черный галстук – скорее большая подарочная лента; его длинные волосы развевались по ветру. Когда Лоуренс подошел к нему, Хаббард стоял рядом с женой и ел большое красное яблоко.
Газетного предупреждения Хаббард не видел. “Когда я показал ему объявление, он едва взглянул на него и, как ни в чем не бывало, продолжал жевать яблоко”, – писал Лоуренс. Вынув из кармана еще одно яблоко, Хаббард предложил его Лоуренсу. “Вот, съешьте-ка яблоко и не забивайте себе голову волнениями касательно этих потсдамских маньяков. Они все безумцы”.
Лоуренс не отставал: “А что, если германский флот на самом деле собирается напасть?”
“Что я тогда сделаю? – сказал Хаббард. – Останусь на корабле, что же еще. Гоняться за шлюпками я уж слишком стар, а по части плавания никогда не был мастак. Нет, мы при корабле останемся. – Он повернулся к жене. – Правда, мамочка?” У Лоуренса сложилось впечатление, что миссис Хаббард этого мнения не разделяла{229}.
Лоуренс обнаружил, что лишь очень немногие из пассажиров читали германское объявление. Это его не удивило. “Когда готовишься отплыть в полдень на трансатлантическом лайнере, – писал он, – у тебя едва ли найдется время сесть и изучить утренние газеты”{230}.
Даже те, кто объявление видел, не обратили на него большого внимания. Мысль о том, что Германия осмелится на попытку потопить пассажирский корабль, где полно мирных граждан, не вписывалась в пределы разумных соображений. А даже предприми субмарина подобную попытку, она была бы, по общему мнению, обречена на неудачу. “Лузитания” попросту слишком велика и быстроходна, а оказавшись в британских водах, она, несомненно, окажется под надежной защитой британского флота.
Лишь два пассажира отменили поездку непосредственно из-за объявления: богатый торговец обувью из Бостона по имени Эдвард Б. Боуэн и его жена. Это произошло в последнюю минуту. “У меня росло ощущение, что с «Лузитанией» должно что-то случиться, – вспоминал впоследствии Боуэн. – Я обсудил это с миссис Боуэн, и мы решили отменить вояж, хотя у меня и было назначено в Лондоне важное дело”{231}.
Еще несколько человек отменили поездку по разным другим причинам: болезнь, изменившиеся планы; кое-кто решил, независимо от объявления, что плавание на британском корабле в военное время – дело неблагоразумное{232}. Прославленная шекспировская актриса Эллен Терри первоначально собиралась плыть вместе с импресарио Фромэном на “Лузитании”, однако задолго до публикации объявления сменила планы и взяла билет на американский корабль “Нью-Йорк”. Она уговаривала Риту Жоливе поступить так же, но та не стала менять билет. Одной из тех, кто не поехал, ссылаясь на болезнь, была леди Космо Дафф-Гордон, модельерша, пережившая катастрофу на “Титанике”. Другой модельер, Филип Мангоне, отменил поездку, не указав причин. Спустя много лет он оказался на борту дирижабля “Гинденбург” во время его фатального последнего полета – Мангоне остался в живых, хотя сильно обгорел. В остальном же почти все билеты на “Лузитанию” были распроданы, особенн