Дуайт Харрис, в своем жилете от Уонамейкера, плыл на приличной дистанции за кормой. На его глазах корабль “нырнул вперед, словно лезвие ножа в воду, – трубы, мачты, шлюпки и прочее – все это ломалось на куски и валилось куда попало! Наводящая ужас масса железа, дерева, пара и воды! А хуже всего – человеческих фигур! Там, где корабль пошел ко дну, образовался огромный крутящийся зеленовато-белый пузырь – масса сопротивлявшихся людей и обломков! Пузырь делался все больше и больше и, по счастью, подошел ко мне лишь на двадцать или тридцать ярдов, подталкивая собою обломки”{626}.
Это вздутие было особой характеристикой гибели корабля, его упоминали многие спасшиеся. Море поднялось, словно водное плато, и распространилось во всех направлениях. Вода несла тела и массу обломков, все это сопровождалось странным звуком.
Чарльз Лориэт вынырнул как раз перед тем, как “Лузитания” исчезла. Сильно колотя ногами, он каким-то образом сумел освободиться от проволоки-антенны. “Не помню, чтобы я слышал крики, когда корабль шел ко дну, – писал Лориэт. – Скорее поднялся долгий, тягучий стон, и длился он еще немало времени после того, как корабль исчез”{627}. Лориэта захлестнуло волной. “Масса обломков была поразительна, – писал он. – Не считая людей, которых принесло волной, были там и шезлонги, и весла, и ящики, и не помню уже что еще. Знаю лишь одно: то ты оказывался зажатым между большими предметами, а то, через секунду, – под водой”.
Вокруг него в море барахталось несчетное число душ. Все, что он мог, – пихать в их сторону то весло, то какой-нибудь мусор. На многих пассажирах были тяжелые пальто; на женщинах – несколько слоев одежды: корсеты, рубашки, нижние юбки, кофты, меха; все это быстро намокло и отяжелело. Пассажиры, на которых не было спасательных жилетов, тонули. Детей и младенцев в их замысловатых одежках тоже тянуло ко дну.
Одна из наиболее душераздирающих картин, о которых рассказывали спасшиеся, были сотни рук, машущих над водой, умоляя о помощи. Но вскоре все стихло. Те, кто спасся, видели завитки дыма, идущие от какого-то парохода южнее, однако ближе он не подошел. С момента удара торпеды прошло восемнадцать минут.
Прилетевшие чайки сновали среди плавающих тел.
Капитан Тернер все еще стоял на мостике, когда он начал уходить под воду. Море вдали поблескивало голубым, а вблизи было зеленым и прозрачным. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь верхние слои воды, упали на окрашенные и полированные части мостика, уходившего вглубь у него под ногами. Рулевой Хью Джонстон видел, как Тернер ходит туда-сюда с одной стороны крыла мостика на другую. На нем был спасательный жилет; никаких попыток избежать обычной участи капитанов дальнего плавания он не предпринимал. Позже Джонстон говорил, что он “в жизни не встречал такого «железного» человека”, как Тернер{628}.
В тот момент корабль еще двигался, но медленно, за ним тянулся след из обломков и трупов. Туда вливались сотни мужчин, женщин и детей, оставшихся на корабле то ли по случайности, то ли от страха. Они текли, будто узелки в хвосте воздушного змея.
В 14.33 радиостанция на мысе Олд-Хед-оф-Кинсейл отправила в Адмиралтейство сообщение из двух слов: “«Лузитания» затонула”{629}.
Наблюдатели на Олд-Хед видели, как это произошло. Огромный корабль только что был там, и вот его уже нет, издали казалось, будто осталось лишь пустое голубое море.
Карманные часы капитана Тернера, в конце концов попавшие в ливерпульский музей, остановились в 14.36.15.
Все направленияСлухи
Американское консульство в Куинстауне, Ирландия, располагалось в помещении над баром, откуда открывался вид на гавань. Позади здания возвышался огромный шпиль собора Св. Колмана, затмевавший собою все остальные постройки в городе. В тот день консул Уэсли Фрост работал над годовым отчетом о коммерческих условиях в различных ирландских графствах, как вдруг в 14.30 по лестнице с топотом взбежал вице-консул, чтобы сообщить о быстро распространяющихся слухах о нападении субмарины на “Лузитанию”.
Фрост подошел к окну и увидел, что в гавани внизу кипит на удивление бурная деятельность{630}. Казалось, отходят все суда всех размеров, включая “Джуно”, большой крейсер, прибывший совсем незадолго до того. Фрост насчитал две дюжины судов.
Подойдя к телефону, он позвонил в приемную адмирала Чарльза Генри Коука, флотского командующего в Куинстауне, и поговорил с секретарем. Фрост выбирал слова осторожно, не желая показаться одураченным. Он сказал: “Я слышал, будто расходятся какие-то уличные слухи о нападении на «Лузитанию»”{631}.
Секретарь ответил: “Это так, мистер Фрост. Увы, корабль погиб”.
Фрост слушал, словно в дурмане, как секретарь рассказывает о сигналах SOS и о том, что свидетели с Кинсейл-Хед подтвердили исчезновение корабля.
Повесив трубку, Фрост походил взад-вперед по кабинету, пытаясь осмыслить произошедшее и думая о том, что теперь делать{632}. Он послал телеграмму с новостями послу США в Лондоне, Пейджу.
Адмирал Коук отправил на помощь все суда, какие только были, включая “Джуно”, и телеграфировал об этом Адмиралтейству.
“Джуно” был самым быстроходным из имеющихся кораблей. От Куинстауна до предполагаемого места нападения было два десятка миль. Чтобы покрыть это расстояние, большинству кораблей поменьше – при удачном раскладе – требовалось три-четыре часа; учитывая тихую погоду, парусным судам предстояло идти еще дольше. “Джуно”, способный развивать скорость 18 узлов, или 20 миль в час, мог бы дойти всего за час с небольшим. Его команда работала быстро, и вскоре старый крейсер уже шел к месту катастрофы.
Однако Адмиралтейство немедленно ответило: “Срочно: отозвать «Джуно»”{633}. Этот приказ был прямым следствием гибели “Абукира”, “Кресси” и “Хога” – большим боевым кораблям не разрешалось идти на помощь жертвам атак субмарин. Слишком велик был риск того, что субмарина еще на месте, поджидает, чтобы потопить суда, идущие на помощь.
Коук, очевидно, и сам успел передумать, поскольку еще до того, как поступило сообщение из Адмиралтейства, он приказал “Джуно” возвращаться в порт. Впрочем, это решение – отозвать корабль – было принято вовсе не в соответствии с указаниями Адмиралтейства. Отправив “Джуно”, объяснил он, “я получил телеграмму, где значилось, что «Лузитания» затонула. Поскольку срочная необходимость в «Джуно» отпала, я его отозвал”{634}.
Логики тут было мало, ведь “срочная необходимость”, если уж на то пошло, многократно усилилась – теперь в холодной воде барахтались на плаву сотни пассажиров и членов команды. Ни в коем случае не идти на помощь жертвам субмарин – так считало Адмиралтейство: важнее защищать большие боевые корабли и помнить об уроке, доставшемся дорогой ценой, – гибели “Абукира”.
В Лондоне американский посол Уолтер Пейдж узнал о том, что на “Лузитанию” напали и потопили, в четыре часа дня, однако первые сообщения, каким-то жутким образом воспроизводившие ситуацию после крушения “Титаника”, содержали еще и сведения о том, что всех пассажиров и команду спасли. Поскольку никто не погиб, не было как будто никаких причин отменять званый обед, устроенный послом и его женой в честь личного посланника президента Вильсона, полковника Хауса.
К семи часам вечера, когда Пейдж добрался домой, новости из Куинстауна приобрели более мрачный оттенок, но отменять обед к тому времени было уже поздно. Гости говорили только о потоплении. То и дело звонил телефон. С каждым звонком от сотрудников Пейджа в посольстве поступали свежие новости, которые ему доставляли на желтых бумажках{635}. Каждую он вслух зачитывал гостям. Новости делались все более серьезными, и наконец стало ясно, что произошла катастрофа исторического масштаба. Гости разговаривали на пониженных тонах и обсуждали политические последствия.
Полковник Хаус сказал собравшимся: “Не пройдет и месяца, как мы вступим в войну с Германией”{636}.
В то утро в Нью-Йорке, где время сильно отставало от лондонского, Джек Лоуренс, портовый репортер “Нью-Йорк ивнинг мейл”, пришел в бар на Уайтхолл-стрит, что в Нижнем Манхэттене, где завсегдатаями были моряки, портовые лоцманы и подобная им публика, и заказал напиток “джин дейзи” – джин с лимонным соком и сахаром, – который бармен подал ему в каменной кружке{637}. Слово “daisy” было исковерканным вариантом “doozy” – “нечто сногсшибательное”. Лоуренс увидел знакомого лоцмана. Тот только что вернулся из Хобокена, штат Нью-Джерси, где швартовал небольшое грузовое судно. Предложив Лоуренсу перейти в тихий уголок бара, он рассказал ему одну вещь, услышанную тем утром.
Лоцман объяснил, что пришвартовал судно рядом с “Фатерляндом”, большим германским океанским лайнером, интернированным на время войны. Сойдя на берег, он пошел в ближайшее уличное кафе, где полно было матросов с “Фатерлянда”: все они явно пребывали в отличном расположении духа, хлопали друг друга по спине и оживленно беседовали по-немецки. Женщина за стойкой бара, знавшая английский и немецкий, сказала лоцману, что “Фатерлянд” только что получил по радио сообщение о том, что “Лузитания” торпедирована у берегов Ирландии и быстро затонула.