Я сказала, что полностью согласна.
— А потом однажды…
— И вот однажды…
Мадам Рива всплеснула руками, а месье Рива осторожно погладил жену по плечу.
Однажды вмешалась коммуна. Социальные службы. Эти, которые занимаются помощью на дому и прочим. Однажды Эрмине позвонила какая-то дама из главного города коммуны. Дама из службы. Она сказала, что ее коллеги хотят навестить Эрмину и задать вопросы по поводу еды, которую она готовит для соседей. Эрмина, конечно, спросила, что такого важного хотят узнать коллеги, но дама отказалась отвечать по телефону. Однажды в понедельник около десяти утра к господам Рива явились люди. Их было трое. Две женщины и мужчина. Они занимали какие-то важные должности.
Эрмина повернулась к мужу и спросила, не помнит ли тот, какие должности занимали те люди, но Жюст не помнил.
— Неважно, — продолжала Эрмина. — Они устроились на нашей кухне, как мы сейчас, я предложила кофе. Они отказались. Сказали, что пришли с проверкой — все выяснить по поводу моей кулинарной деятельности, — а не ради пустой болтовни. Вы представляете? И тогда…
Эрмина вздрогнула. Полено в печи еще потрескивало.
Незваные гости стали задавать вопросы. Они хотели, чтобы Эрмина показала свой кулинарный диплом. Какой еще диплом? Эрмина посмотрела на них круглыми глазами. «Неужели у вас нет диплома профессиональной поварихи, мадам Рива?» — заговорила пожилая женщина с шелковым платком на шее; платок был очень красивым, наверное, из редкого шелка с розовыми и красными маками, какие распускаются в мае — чудо! Эрмина ответила, что у нее, конечно, нет диплома, откуда такие странные вопросы? В свое время она, как все девочки, ходила в школу ведения хозяйства, потом работала то здесь, то там — в отелях, в ресторанах — до тех пор пока не родила. Жонас родился, когда ей исполнился двадцать один год, мальчик был здоровым, только вот спать не давал ни днем ни ночью, Эрмина никогда этого не забудет. Потом последовали два выкидыша, почти один за другим, и состояние стало… как сказать… тяжелым, большое горе. Наконец родилась Леонора, и Эрмина с Жюстом совсем сошли с ума от счастья, не будем преуменьшать. Так что нет, мадам Эрмина объяснила людям из социальных служб, что диплома повара у нее нет, но это не помешало ей готовить еду изо дня в день на протяжении почти шестидесяти лет семейной жизни — иногда по нескольку раз в день, и никто, кстати, никогда не жаловался, а если месье и дамы не верят, то могут спросить у жителей деревни, у соседей, у всех.
— Я им сказала, как сейчас вам говорю, — объяснила мне мадам Рива, и взгляд ее слегка затуманился — так на глади воды появляется рябь, когда стая диких уток взмывает в небо.
— Вы все сделали правильно, — кивнула я.
— Если вы думаете, что они на этом успокоились, то ошибаетесь, — продолжала Эрмина.
Мужчина из социальной службы вдруг выскочил из-за стола — как дикарь — и потребовал, чтобы Эрмина показала кухню. Мадам Рива чуть в обморок не упала, ей до сих пор дурно от одних только воспоминаний. «Но вот же моя кухня, у вас перед глазами! — ответила она. — Какую еще кухню вы хотите увидеть?» Мужчина и бровью не повел. Он лишь взглянул на Эрмину, которая в этот момент тоже встала из-за стола, сверху вниз, будто он возвышается над ней на метр, хотя на самом деле Эрмина была почти такого же роста, и сказал, что имеет в виду не личную кухню, а ту лабораторию, «где вы, госпожа Рива, готовите еду для наших клиентов». Эрмина и вправду чуть сознание не потеряла. Она схватилась за спинку стула месье Рива. «Какие еще клиенты? Какая лаборатория? Вы в своем уме?» Мадам Рива хотелось прокричать эти слова прямо в лицо бесноватому типу, который стоял прямо перед ее собственной раковиной, заметила она, у нее на кухне, но она не осмелилась, потому что «знаете, иногда с властями лучше не связываться». Одно неоспоримо: старый кусок сала мягче, чем этот тип, которому хватило наглости явиться в ее дом и свысока на нее смотреть. Эрмине пришлось вытерпеть еще две или три фразы, которые, вне всяких сомнений, навсегда останутся самыми глупыми из всех, какие она слышала и еще услышит. В частности, сотрудники социальных служб заявили, что она, Эрмина Рива, почти преступница, безответственная женщина, подвергавшая риску здоровье клиентов, занимавшаяся предосудительной деятельностью, не имевшая представления о гигиене, за огромные деньги продававшая еду, не соответствующую нормам сбалансированного питания. К счастью, государство вовремя вмешалось. И пришло время положить конец незаконному бизнесу, который организовала эгоистичная жадная женщина, не подумав о том, что кулинарная деятельность строго контролируется и подчинена конвенциям, соглашениям, меморандумам, жесткой оценочной системе: всё ради психического и физического здоровья граждан.
— В тот момент Жюст, тихо сидевший на стуле, вдруг встал, — продолжала Эрмина.
Он приказал этой сволочи убираться вон, Эрмина не предполагала, что ее муж способен обратиться к представителям власти в таких выражениях и таким тоном, так вот, супруг велел им выметаться, иначе он, Жюст Рива, угостит их топором по шее — так поступают с цыплятами, прежде чем их ощипать, и, конечно, цыплят жалко, но когда речь идет о негодяях, то удар топора может быть благословением, спасением общества.
Работники социальной службы убежали, поджав хвосты, а Эрмина перестала готовить еду для нуждавшихся. Только…
— Только на этом дело не закончилось, — прошептала Эрмина, и лицо ее озарилось, как у Святой Девы, чье изображение можно увидеть на открытках.
Я погладила Эрмину по руке и сказала, что мне нужно выйти на воздух и выкурить сигаретку, прежде чем я дослушаю историю до конца.
— Можете здесь курить, нам с Жюстом все равно, мы не очень любим запах табака, но я зажгу свечу, она будет благоухать, к тому же это красиво.
Я все же попросила, чтобы меня выпустили подышать воздухом, и, надев шапочку господина Рива и три вязаных кофты Эрмины, оказалась в кромешной тьме перед домом.
Было так холодно, что фильтр сигареты прилип к моим губам. В полной тишине царствовала зима. Свет, падавший из окон кухни, не озарял ничего, с таким же успехом можно было разглядывать пейзаж при свете зажженной спички. Напрасно мы пытаемся оставить после себя след, свет, напрасно отправляем в небо колечки дыма. Мы ничто. И с этим ничем надо уметь жить. Я сделала несколько шагов по снегу, которого после моего приезда выпало еще больше. Подумала об Алексисе. Я с трудом представляла себе, чтобы Алексис согласился отправиться сегодня вместе со мной в горы — если был бы в состоянии. Я гадала, смог ли бы он посмотреть на Рива моими глазами, а не как на двух старых идиотов, которым во что бы то ни стало надо впарить самые дорогие и самые бесполезные услуги. Сказал ли бы мне сейчас Алексис, забрав у меня сигарету, что обожает такие моменты — вне времени — и ждет не дождется гратена Эрмины? Он гурман. На корабле частенько заглядывался на мои десерты. Я улыбнулась воспоминанию, и мне вдруг захотелось схватить санки и головой вперед на животе скатиться с горы под детский смех и крики. Но где же эти раскрасневшиеся сопливые ребятишки, играющие в снежки? В темноте на белых полях я не различала ничего — ни следа чьего-то присутствия, даже снеговика с носом-морковкой не было, ни намека на снежный бой или едва сдерживаемые слезы из-за потерянной в снегу рукавички.
Голос Жюста Рива остановил мой жалкий поток сознания.
Он стоял рядом со скамейкой, где я нашла Эрмину, когда приехала. На нем был пуховик, показавшийся мне слишком легким для такого холода. Жюст вписывался в пейзаж точь-в-точь как черные деревья, следившие за нами со склона.
Я призналась, что все вокруг кажется мне таинственным и немного пугающим из-за тишины, из-за того, что не слышны детские голоса.
Жюст со мной согласился и попросил ничего не говорить жене. «Деревня пустеет, — объяснил он, — те, кто приезжает, никогда не задерживаются надолго». У них с Эрминой нет внуков. Так уж вышло. Жизнь теперь хватает людей прямо за горло и долго не отпускает, держит непонятно где, непонятно зачем. А когда все-таки отпускает, люди оказываются наедине с собой, со своим одиночеством и болью. Жюст замолчал. «И однако, — продолжал он, — на свете столько брошенных детей и столько неприкаянных людей». Люди всегда переезжали, переходили с места на место, мигрировали, так что у нас в крови частички всего мира, мы полны песка из пустынь, грязи равнин, известняка и гранита. Пока земля остается землей, люди будут странствовать. Хотим мы этого или нет. Жюст обращался ко мне всем сердцем. Он признался, что обычно помалкивает на эту тему. Тема опасная, ведь нынче никто не хочет знать, откуда он родом. Раньше люди всегда рассказывали, откуда они родом, иногда вечера напролет, конечно, кто-то врал, кто-то кого-то судил, кто-то с кем-то переставал общаться. Это не плохо и не хорошо, но по крайней мере за каждым человеком стояли другие люди, целая цепочка людей, добрых или злых, смелых или трусливых, и о них можно было говорить. Даже некоторым людям, родившимся в деревне, пришлось уехать. Даже работящим. Когда земли не хватает, добродетели не имеют значения. Многим пришлось уехать за тысячи километров. Мы предпочитаем об этом не вспоминать. Нам проще закрыть окна и двери и сидеть взаперти, карауля свой дом и жалуясь на одиночество и боль.
Жюст Рива пропустил меня к лестнице, ведущей в дом. Он попросил не обращать особого внимания на его болтовню. Может, просто мир стал слишком сложным, и старикам его не понять. Может, старикам самое время заткнуться и уйти на покой — Жюст не имеет ничего против — чтоб я знала.
Когда мы вернулись на кухню, Эрмина вручную взбивала яичные белки. Пока мы были на улице, хозяйка дома решила, что в такой холод шоколадный мусс никому не повредит. Не говоря уж о Кристофере, англичанине, давно обосновавшемся в деревне и несколько дней назад заболевшем, — ничего страшного, просто усталость, он гурман, не откажется от десерта Эрмины, который она занесет ему завтра к обеду.