3Пересказ разговора — это прекрасно, но достаточно ли его?
Обычно все складывается неправильно. Хотя об этом, конечно, не говорят. Коммерческая версия жизни: что ни делается — все к лучшему, ура, какая удача! В большинстве случаев коммерческая версия не работает. Человек умирает. Если бы болезнь проявила себя на пять с половиной или одиннадцать месяцев позже, пациента можно было бы спасти. Новое лекарство еще официально не одобрили, когда надо было атаковать опухоль или инфекцию. Фиаско с улыбкой удачи. Думать об этом невозможно, и мы не думаем, даже когда узнаём о том, что лекарство наконец одобрено. Мы пропускаем новость, словно ее и не заметили, и начинаем внимательно изучать прогноз погоды. Ведь для умирающего было сделано все что можно, разве нет? Проблема в том, что человеческая жизнь устроена запредельно сложно и хитро.
Теперь, когда Алексис умер, я читаю о том, что в неврологии сделаны значительные открытия. Разумеется, все проблемы не решены, даже и близко не решены. Однако в научных статьях сказано, что проекты по изучению головного мозга продвигаются семимильными шагами и все силы брошены на исследования, потому что стоит нашим нейронам начать отмирать, как — хоп! — глубоко в мозг, в зоны, определенные совсем недавно, крепятся электроды и таким образом применяется мощная терапия. Именно об этом я говорила старшей медсестре, мадам Шпильцейхгаузер, когда без приглашения явилась к ней в кабинет. Это было незадолго до Рождества. Я дважды постучала в дверь, вошла без разрешения и с ходу заявила, что бездействовать в случае с Алексисом просто возмутительно, когда он в распоряжении врачей двадцать четыре часа в сутки, а его только моют да причесывают. Я упомянула об электродах и компьютерах, которые могли бы стимулировать работу мозга. Грубо, хоть и сдавленным голосом я выкрикнула нечто вроде: где эти чертовы электроды, а? Где они? Я гневно спросила, не в каменном ли случайно веке оказалась эта больница, а?
Мадам Шпильцейхгаузер, которая, когда я вошла, рылась в шкафу, закрыла его, хлопнув дверцами. Она приблизилась ко мне, не сводя с меня глаз, и, поскольку она была гораздо выше меня, тщательнее накрашена, да еще и блондинка, я немного смутилась.
Сложно вспомнить подробности разговора. Еще сложнее воспроизвести разговор так, чтобы каждая сторона придерживалась своей роли и не путалась в сценарии. Проблема в том, что рассказчица была не только вовлечена в беседу, но еще и переживала в тот момент сильное эмоциональное потрясение. И тем не менее я попробую.
Анита Шпильцейхгаузер производит впечатление знающей женщины. Что именно ей известно? Неважно. Она просто знает.
Уверена: у родственников, которые приходят навестить больного и хотят задать вопросы о его состоянии, пропадает желание вопрошать, как только они знакомятся со старшей медсестрой. В этой больнице все специально так устроено, что любой жаждущий понять почему и зачем немедленно направляется медперсоналом к госпоже Шпильцейхгаузер. Удобно. Например, если вы задаете вопрос эрготерапевту, который выходит из палаты Алексиса, когда вы входите, то есть вошли в тот день, эрготерапевт ответит, что с господином Бергом все хорошо, да-да, а за дополнительной информацией следует обратиться к мадам Шпильцейхгаузер. Физиотерапевт и нефролог ответят то же. Если бы по коридорам больницы разгуливала гадалка, она бы наверняка присоединилась к хору. Возможно, Анита Ш. хотела стать врачом, нейрохирургом. Возможно, она отказалась от перспективы по каким-то уважительным причинам — нехватка денег, ума, а может, жениху не терпелось, чтобы она поскорее получила диплом медсестры и могла заняться семьей. В любом случае, несмотря на препятствия, Анита устроила свою жизнь. Не знаю, зачем я все это объясняю, когда просто собиралась передать наш разговор. Разговор был напряженным, и по ходу я пыталась выяснить, почему в эпоху высоких технологий и многообещающих междисциплинарных исследований никто не применяет результаты этих самых исследований, дабы вылечить человека, вышедшего из комы и застрявшего в вегетативном состоянии, лопни моя селезенка, почему не стимулируют его нейронную сеть, коли нам из достоверных источников известно, что аксоны способны расти — почти как волосы — и восстанавливать поврежденные связи.
— Садитесь.
— Спасибо.
— У вас нет права получать какую-либо информацию о состоянии господина Берга, так как вы не член семьи.
— Откуда вы знаете?
— Мы всё тщательно проверили с помощью полиции. У господина Берга нет никого, кроме двух кузенов, которые не пожелали им заниматься.
— У Алексиса есть кузены?
— Да. И знайте, что если надо будет принимать решения…
— Какие решения?
— Важные решения. В этом случае больница прислушается к мнению кузенов, даже если они не явятся, а не к вашему.
Я помню, что слова старшей медсестры задели меня за живое, и это было заметно по моему лицу. Затем у госпожи Шпильцейхгаузер словно прозвенел в голове профессиональный звоночек, и она снова заговорила.
— Я не имею в виду, что ваши посещения бесполезны, Я просто объясняю, что вы не имеете права вмешиваться в медицинские дела.
— Я хотела бы увидеть господина Каппеля, травматолога.
— Профессор Каппель не занимается господином Бергом.
— Перестаньте! Я с ним уже говорила, я знаю, что он занимается Алексисом.
— Отнюдь нет! После того как господин Берг вышел из комы, его передали другим специалистам.
— Ну конечно! Браво! Пациента передают из рук в руки, чтобы снять с себя ответственность! Каждый тихонечко делает свою работу, сидя в уголке, а потом — раз! — бросает мяч другому игроку и больше слышать не хочет о пациенте. Это просто отвратительно, мадам Шпигельцауссер, отвратительно.
— Я Шпильцейхгаузер.
— Извините. Шпильхаугзер.
— Забудьте.
— Я бы хотела видеть профессора, который занимается Алексисом сейчас. Я хочу сказать ему, что готова к любым необходимым стимуляциям мозга — просто дайте мне инструменты, инструкцию, и вам даже не придется делать свою работу. Я сама все сделаю!
Старшая медсестра посмотрела на меня так, как психиатры смотрят на своих нестабильных пациентов. Я отлично запомнила этот взгляд, потому что было очень неприятно. Однако я нашла в себе силы произнести волшебное слово.
— Пожалуйста, мадам старшая медсестра.
Моя собеседница изо всех сил пыталась сохранять самообладание. Она сделала вдох, стянув без того узкие ноздри.
— Представьте себе, мы занимаемся не только гигиеной и туалетом господина Берга. Его массируют, применяя всевозможные техники, и с помощью различных специалистов он делает упражнения. Со временем пациенту могут назначить дополнительные исследования, МРТ, например.
— Вот я и говорю! — вскричала я. — Вы бесконечно делаете Алексису всяческие исследования и массажи, но не предпринимаете ничего кардинального! Можно же, наверное, как-то простимулировать мозг человека с помощью каких-нибудь специальных компьютерных программ, которые способны активизировать нейроны, войти в контакт с сознанием.
Рот моей собеседницы сперва округлился, затем скривился так, что губы на какое-то время полностью исчезли. Рот снова сделался человеческим, когда старшая медсестра заявила мне, что врачи доверяют науке, а не научно-фантастическим фильмам, и лечат лекарствами, а не волшебством.
— Я и не говорю о волшебстве! Господи, просто невозможно быть до такой степени ограниченными! Я не вас лично имею в виду, мадам Шпильцигценойгер, вовсе нет… Я про медицину в целом… ну…
Мы посмотрели друг на друга убийственным взглядом.
— Вы могли бы навести справки, прежде чем рассуждать на тему, в которой ничего не смыслите.
— Пожалуй. — Я произнесла «пожалуй», опустив глаза, и тут же подняла их. — Но ведь я как раз и навожу справки, задавая вопросы вам, мадам Шпиц…
— Последние исследования, о которых я не должна с вами говорить, показали, что господин Берг пребывает в вегетативном состоянии, а не в состоянии минимального сознания. А это значит, — тут старшая медсестра сделала паузу, чтобы я оценила, насколько ничего не понимаю, в отличие от нее, которая хоть немного что-то соображает, — это значит, что редкие движения пациента носят исключительно рефлекторный характер. Из этого следует, что господин Берг ни на каком уровне и никогда не осознает окружающую реальность. Я ясно выражаюсь?
Я помню, что сидела напротив сестры, раскрыв рот. Она же выглядела вполне удовлетворенной.
— Тем не менее бывает, что пациенты в вегетативном состоянии проявляют большую осознанность. Реакция еле заметна, но это лучше, чем ничего.
— Да. — Я произнесла «да» почти радостно, ожидая, что собеседница разделит мои чувства, однако ее лицо оставалось холодным.
— Чем больше времени проходит, тем меньше у господина Берга шансов поправиться. Я от вас ничего не скрываю. По крайней мере, обычно бывает так. Но уверенности нет никогда. Каждый случай уникален. Все возможно. А теперь я прошу вас покинуть мой кабинет.
— Я должна кое-что вам рассказать, мадам Шпигельцойгнойссер. — Я снова весьма умело опустила глаза и долго их не поднимала.
— Я вас слушаю.
— Тут такое дело…
— Да-а?
— Несколько месяцев назад я стала читать Алексису вслух.
— Очень хорошо.
— Я не особенно раздумывала над выбором книги, взяла ту, что лежала у меня в рюкзаке. Я ее как раз сама читала.
— И?
— Произведение очень сильное, там есть юмор, ирония, но в сущности книга довольно безысходная… ну то есть в ней не прославляется человеческая природа, смысл бытия не раскрывается.
— Вы хотите сказать, что это детектив со зверскими убийствами?
— Вовсе нет. То есть там в какой-то момент один отвратительный извращенец без стыда и совести совершает убийство, но книга не об этом. Это так, вставной эпизод…
— Ну и?
— И вот. Мне показалось, что Алексис реагировал на чтение.
— Как?
— Сложно объяснить, потому что его тело оставалось неподвижным. Но его дух отреагировал. Мне даже показалось, что дух воспротивился. И я на себя разозлилась, подумала, что надо было подобрать более подходящее чтение, менее жесткое, обнадеживающее, понимаете?