руки, реализуйте свой потенциал, лежебоки, включите мозги, на дворе век высоких технологий, черт побери, раскройте свой талант, и вы спасены! Неудивительно, что я испытала облегчение, когда после долгого разговора Эрмина Рива уверенным тоном сказала мне, что некоторые вещи выше нашего понимания и не стоит пытаться опускать их с неба на землю до нашего уровня, чего ради? Существуют ли души? Парят ли они вокруг нас, делая нам знаки и порой посмеиваясь? Надо ли прислушиваться к внутреннему голосу? Откуда он доносится? Должна ли без пяти минут пятидесятилетняя Леонора Рива прислушиваться к голосу, который велит ей встать на лестницу и заняться реставрацией фресок в холодной румынской церкви, а заодно вступить в какое-нибудь религиозное сообщество, организованное, как и любое братство, во имя доброй воли, благородных стремлений и духа соперничества? Эрмина не знает ответа на эти вопросы. И не хочет знать. Она говорит, что каждый должен идти вперед, ведомый смелостью, а не страхом, доверием, а не подозрительностью. Когда я сижу на кухне у госпожи Рива и слушаю ее, все становится на свои места. А когда я уезжаю, все снова запутывается.
Эрмина хотела бы, чтобы дочь оставалась рядом и была счастливой. Чтобы у нее была интересная работа, дом, сад или, по крайней мере, хорошая квартира. Чтобы она родила детей. Внуки порадовали бы Эрмину больше всего на свете, маленькие гаврики, которых можно холить и лелеять. «Не свои дети, но почти свои», — призналась мне Эрмина, стоя возле дровяной печи, которая так замечательно грела нас в прошлом марте. Только вот Леонора никак не заводила детей и вряд ли заведет, особенно если станет ортодоксальной монашкой. «Жаловаться бессмысленно», — сказала Эрмина. Я ответила, что, может, жаловаться и бессмысленно, но у каждого из нас есть повод тосковать. «В сущности, наши мечты не менее законны, чем мечты других людей», — прибавила я. Мадам Рива молчала. Затем она спокойно заявила, что мечты не следует путать или смешивать одну с другой. Мечты, касающиеся лично нас и только нас, — одно дело: мы имеем полное право ими распоряжаться. Но мечты, касающиеся других людей, нам не принадлежат. И лучше держаться от подобных мечтаний подальше. По крайней мере, так думала госпожа Рива. «Мало-помалу у меня открылись глаза, — призналась Эрмина. — Но только после того, как я набила себе шишек и поняла, что надо не противопоставлять себя миру, а наоборот, дружить с ним». Жюст был согласен с женой по всем пунктам, кроме религиозного вопроса. Но что поделать? Этот риторический вопрос Эрмина задала, когда я собиралась покидать стариков, проведя у них почти весь день. Эрмина воскликнула «Но что поделать?», имея в виду супружеское разногласие и не ожидая ответа, а просто награждая окружающий мир собственным философским смирением.
5Стоит ли брать пример с птиц небесных?
Итак, в семье Рива, как и в любой гармоничной семье, нашлось место щекотливым, если не сказать царапающим, вопросам — и эти вопросы касались не выбора между мясом и овощами на пару, твердым и мягким матрасом, не спора, класть ли грязные носки в корзину для белья и на какой стороне супружеского ложа спать, а отношений с Господом или с кем-то вроде него.
Жюст Рива сразу заявил мне, что при нем лучше не упоминать о молитвах, омовениях, коленопреклонении, раскаянии и очищении от грехов, потому что он выйдет из себя. Он не терпел, чтобы людям, и особенно его родственникам, так запудривали мозги. «Понимаете, это сильнее меня! Я слишком много насмотрелся на все это в детстве и потом тоже», — признался мне Жюст как-то раз в начале апреля, когда мы вместе бодрым шагом гуляли по снегу. Господин Рива вдруг остановился. На висках у него вздулись вены. Он ткнул в небо пальцем и сказал, мол, проблема Церкви в том, что она слишком мало времени уделяет Богу и слишком много лезет к людям, пытаясь решить их проблемы. Он знает, он сталкивался с этим. В детстве он ходил к мессе, как и все в деревне. Он читал молитвы. Говорил, что верит во всемогущего Господа Отца, создателя неба и земли. Знал катехизис наизусть. Участвовал в религиозных процессиях. Сознавал, что несет свой крест. Отмечал праздники святых. И паломничества без Жюста не обошлись, и благодарственные молебны, и посещения монастырей. Он принял свое первое причастие и прошел обряд конфирмации. Он внимал тому, что ему читали, тому, что говорили священники. И вдруг проблема бросилась ему в глаза. Огромная проблема. Послание было очевидным. Жюст никогда не забудет слова Христа. Стоя в снегу, надвинув шапку чуть ли не на глаза, он процитировал мне несколько фраз, которые привлекали его своей простотой и убедительностью. «Все, что вы делаете ближнему, вы делаете мне». Эта цитата нравилась Жюсту больше всех, он считал, что на ней можно построить философию всей жизни. Еще он любил фразу про бревно: «И что ты смотришь на сучок в глазу брата твоего, а бревна в своем глазу не замечаешь?» Очень полезная фраза, чтобы смотреть правде в глаза и, главное, видеть со стороны самого себя. Что до сокровищ, «которые лучше собирать на небе, а не на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут», Жюст заверил меня, что часто об этом думает, ведь эти слова помогают ему наводить порядок в жизни, расставлять приоритеты. «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», — произнес Жюст, приглашая меня продолжить прогулку.
Мы шли по лесу. Снег там лежал не таким толстым слоем, солнце сеялось сквозь ветви деревьев. Может, атмосфера заставила Жюста разговориться и вспомнить о своем бунте. Само слово «бунт» кажется забавным в устах пожилого мужчины, но Жюсту было все равно. Вместо того чтобы утихнуть, детское чувство протеста со временем лишь возросло. Протеста против Церкви, которая проповедовала доверие, но не помогала идти вперед, не указывала дорогу, а лишь топила грешника в темных водах его греха. Разумеется, такое бурное возмущение — не лучшее чувство, и, наверное, с годами Жюсту следовало его укротить, но он не находил для этого оснований, да и не искал их. Когда ярость охватила господина Рива впервые, ему так сдавило грудь, что он не мог слова вымолвить. Ему тогда было девять лет. Один человек в деревне чинил крышу, упал и разбился насмерть. Ни тот человек, ни его жена, ни четверо детей не ходили в церковь. Жюст знал сына погибшего, они были ровесниками. Вдова решила устроить погребальную мессу. Господин Рива не знает, что произошло, но мессу не служили. Он слышал, в том числе и в собственной семье, что люди не хотели идти на похороны человека, лишившего себя Божьей милости. Мол, раз человек при жизни в церковь не ходил, нечего служить мессу теперь, когда он мертв. Мол, Господь знает, что делает, и если человек погиб в расцвете сил, то это неспроста. Жюст, который тогда был совсем ребенком, пытался закричать, но не смог выдавить из себя ни звука. В любом случае, никто не обращал на него внимания. Жители деревни не сочувствовали семье, потерявшей кормильца. Никто не принес вдове ни еды, ни одежды для детишек. Люди решили, что Господь признает лишь верующих, а вдова с детьми к ним не относятся. И жизнь продолжалась со сменой времен года, с изнуряющими работами, мессами, постами, исповедями, покаянными молитвами, молитвами по четкам, воздержанием, раскаянием, покупкой индульгенций.
Единственный плюс заключался в том, что у Жюста Рива открылись глаза, и мир отныне выглядел другим. Подросток, в которого Жюст превратился, продолжал внимать Церкви, но теперь он понимал, что ни священники, ни прихожане, несмотря на свои красивые слова, не осмелятся призвать к порядку местных негодяев. Конечно, негодяи попадались в основном мелкого калибра, но на своем месте они принимали важные решения, извлекали из всего выгоду, следили за тем, чтобы стадо трудилось в поте лица и жило в страхе. Кстати, те, кто был у рычагов власти и дергал народ за ниточки, словно кукол, часто сидели в церкви на первой скамье и тянули свои толстые, как сосиски, пальцы к причастию. А священник спешил услужить. Жюст раз и навсегда зарубил себе на носу, что кюре вечно будет говорить о милосердии Господа, но пальцем не пошевелит ради ближнего, а прихожане вечно будут жаловаться на тяжелую несправедливую жизнь и отыгрываться на слабых. Паства ни за что не сжалится над незаконнорожденным ребенком и будет изводить его, потому что его мать согрешила перед Богом, и теперь она — позор для всех. Паства проклянет сына, который женился на любимой девушке, а не на той, на которой надо, и не пошел по пути отца. Паства охотно пожелает самой страшной расплаты любой женщине, сделавшей шаг в сторону и выразившей мнение, отличное от общего. Паства засмеет пьяницу, клянчащего милостыню, хоть из любопытства и не преминет все разузнать о его горе, и никогда паства не защитит невиновных. Жители деревни презирали того, кто написал неуклюжее стихотворение на Успение Богородицы и прочел его вслух публике. Все сочли подростка тщедушным, совсем не мужественным. Позже начались жестокие оскорбления и драки с подозрительными личностями, считавшими, что нельзя уступать леса, луга и горы тем, кто хочет нажиться на чужой земле. Пришлось объяснять чиновникам, у которых никогда не было мозолей на ладонях, что здесь у людей тяжелая жизнь и им не до развлечений на природе. Сидя в шезлонге, не заработаешь себе на хлеб с маслом! В долине люди веками горбатились, перетаскивали булыжники, обеспечивали свои семьи, и они не хотели упускать шанс немного облегчить жизнь. Дальше были кадастровые изменения, продажи, железобетонные здания, модные нововведения, расширение и увеличение всего на свете, короче говоря, инвестиции. Овощи, все, что выжило, облили тоннами химических удобрений, чтобы помидоры, огурцы и прочее росло большим и сильным, чем больше, чем выше — тем лучше. А ведь так постарались те самые люди, которые сидели в церкви сложа руки и слушали про птиц небесных. «Вы знаете про птиц небесных?»
Жюст задал мне вопрос, присмотрев скамейку на опушке леса. Голыми руками, словно не чувствуя холода, он стряхнул снег, и мы сели. Внизу простиралась деревня или, скорее, маленький городок, где фасадов, отделанных штукатуркой, было значительно больше, чем деревянных.