— Притча о птицах из Евангелия от Матфея. Там речь идет о бесконечных заботах. Забавно, да?
Я призналась господину Рива, что плохо помню материал.
— Такая же притча есть в Евангелии от Луки, где речь идет о воронах, но это неважно. Притча говорит нам о том, что птицы не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а Отец наш Небесный кормит их. Вопрос в том, намного ли мы, люди, отличаемся от птиц. В глазах бога, конечно.
Жюст надолго замолчал.
Затем спросил, что я об этом думаю.
Я ответила, что предпочла бы услышать его ответ, поскольку подобные притчи меня смущают, если не сказать — раздражают.
Старик пожелал, чтобы я продолжила свою мысль.
Я вздохнула. Собралась с силами.
— Конечно, не стоит понимать эту притчу буквально. С другой стороны, пещерный человек все-таки выбрался из пещеры и, к счастью, зажил нормальной жизнью. И безо всякой притчи. Что делать с таким суровым принципом? Поощрять беззаботность и учить людей слепому доверию, потому что Бог Отец, заботящийся о птицах, и о человеке заодно позаботится? Как-то это странно. Или идти вперед, созидать, творить, пытаться что-то улучшить, не прыгая выше головы? Где золотая середина между чрезмерным беспокойством о будущем и недостаточным? Где середина между здравым смыслом и жадностью, усовершенствованием и несоразмерностью прогресса? Не из-за таких ли притч, понятых буквально, католиков стали считать лодырями, которыми они, в общем, действительно казались, в сравнении с работящими и предприимчивыми представителями других конфессий, например с протестантами? Католики доверились Отцу Небесному и наплодили в своих захламленных домах такое количество детей, что, несмотря на распространенные детские смерти, народищу в каждой семье было хоть отбавляй. Это при том, что земель становилось все меньше и бедность возрастала со скоростью гепарда, настигающего жертву. Так продолжалось до тех пор, пока церкви, наполненные распятиями, сочувствующими девами и сверкающим золотом, не опустели — по крайней мере, в нашей части планеты. Разве это случайность?
— Согласен, — сказал господин Рива, широко улыбнувшись.
— К тому же меня и всех вокруг не перестает волновать вопрос: куда девается Бог, когда надо накормить голодных? Чего Бог ждет от этих людей? К моему стыду, я до сих пор задаюсь подобными вопросами. Учитывая нынешний уровень человеческого развития, эти вопросы актуальны.
— Точно, — кивнул Жюст.
— Прогресс в разных областях мог бы помочь накормить всех, приютить и обогреть, даже выучить каждого. Но реальность сопротивляется. В последние двадцать лет все зациклены на международных статистиках, проверяют, на какую долю процента увеличилась или уменьшилась бедность. А тем временем богачи богатеют еще больше. Стремительно. И кто эти люди?
— Думаю, вы сейчас сами скажете, — улыбнулся месье Рива.
— Хорошо. Не буду тянуть кота за хвост и избавлю себя от подробной характеристики замечательных людей, которые всегда умели и продолжают уметь управляться с деньгами и заставлять работать других.
— Да уж, какая жалость, — вырвалось у Жюста.
— Не стоит забывать и о тех многочисленных личностях, которые считают себя выше всех остальных и потому придумали систему специального премирования и бонусов. Сторонники и противники таких людей смотрят на ситуацию с недоумением и одновременно с восхищением, но ничего не предпринимают. И еще одна категория двуногих, о которой надо упомянуть, но я не стану долго говорить и заранее извиняюсь за лаконизм. Просто люди из этой категории вызывают наибольшее восхищение особенно в глазах бедных, потому что собирают вокруг себя толпы энтузиастов, хотя не делают для человечества ровным счетом ничего.
— Кто же это? — сдержанно спросил старик.
— Я имею в виду богов стадиона, тех, что виртуозно забивают голы, забивая на все вокруг. Их мячики, их шарики, их — как только ни назови штуковины! — делают их королями, потому что они на долю секунды успевают обогнать противника! На долю доли секунды! Браво! Богатство идет в руки этих героев не задумываясь, господин Рива. Богатство обожает тех, кто себя грубо рекламирует, наглеет, проявляет невиданный цинизм, совершает провокационные глупые поступки, которых можно перечислить миллион, но бог с ними. Списки богачей — чтиво занятное, читать и перечитывать можно долго, только не найти в этих списках людей, которые бы посвятили свою жизнь окружающим, помощи ближним, спасению утопающих. Они не изобрели профилактическое лечение опасных болезней и не обеспечили доступный уход больным СПИДом, номой, малярией, эболой, вирусом чикунгунья…
— Не забудьте холеру! — вставил господин Рива.
— Не забуду, — сказала я, чувствуя, что выдохлась, перечисляя болезни, и потеряла нить. Впрочем, мой собеседник быстро вернул меня к теме разговора, пошарив в кармане, выудив оттуда коробочку леденцов с целебными травами и протянув ее мне.
— И какое отношение ко всему этому имеют наши птицы небесные, которые не сеют и не жнут? — спросил господин Рива.
— Бог ты мой! Это для вас и вправду так важно?
— Да. — Жюст уже принялся сосать конфетку.
Я зажала свой леденец, завернутый в фантик, в руке.
— Ладно. Предлагаю решить проблему птиц, ответив на вопрос, который поставлен в притче, и не отвлекаясь ни на что другое. Итак, отличаемся ли мы от птиц в глазах Господа? А если да, то кто из нас ценнее?
— Отлично, — прошептал мой собеседник, приподняв шапку, чтобы лучше меня видеть.
— Возможны разные ответы. Некоторые из них банальны, но кто сказал, что банальность так уж плоха? Стоит лишь вспомнить о том, что самый короткий путь из одной точки в другую — прямой путь. Итак, ответ: мы отнюдь не ценнее птиц, мы в какой-то степени даже меньше птиц. Доказательство существует уже давно, с тех пор как человек стал человеком и его вскормили волки. Каждый ведет свой учет страданий и радостей, но страданий человек переживает куда больше. Легко было бы просто сказать, что Бога не существует или что он не наш Отец. Поэтому птицы, которые не сеют, едят от пуза, а люди, которые горбатятся на полях, голодают. Ситуацию можно рассмотреть и под другим углом: Бог Отец — друг зверей и птиц, но не друг человека. Пока на планете множатся черви, крысы, свиньи, гиены, соколы и разные другие птицы, связанные с дурными предзнаменованиями, кобры, гадюки и прочие ядовитые змеи, акулы, пауки, мурены, землеройки и так далее, восемнадцать тысяч детей умирают прямо сегодня, сейчас, не достигнув пятилетнего возраста. Всего выходит шесть миллионов триста тридцать шесть тысяч мертвых детей в год, в этот благословенный две тысячи четырнадцатый год тоже. Я привожу реальный пример, который волнует, потому что образ маленького ребенка до сих пор вызывает у людей определенные чувства. И дети умирают не из-за смертоносных циклонов, господин Рива, не из-за землетрясений или глобальных катастроф. Они умирают, потому что мало едят, пьют грязную воду, им не делают прививки, их не лечат, не защищают. А ведь на планете есть возможность защитить и накормить каждого, мы уже об этом говорили, верно? Есть условия для того, чтобы превратить миллионы обреченных детей в здоровых образованных юношей и девушек, у которых вся жизнь впереди.
— Вы мыслите очень мрачно, — вмешался мой спутник.
— Я просто отталкиваюсь от фактов, — возразила я.
— Вы говорите о том, что мы могли бы сделать, но не делаем.
— Именно. Впервые за времена нашей истории мы вышли на новый уровень. На уровень реальных возможностей. У нас есть средства. Это как с атомной бомбой. Пока ее нет, все молчат. Но когда она есть, есть и власть. Остается решить, как воспользоваться властью.
— И почему же мы не делаем того, что могли бы сделать? — перебил меня Жюст.
— Боюсь, потому что мы не лучше птиц.
— В глазах Господа?
— В наших собственных глазах, господин Рива. Мы как вороны.
— И что делает Бог?
— Полагаю, ничего. А что вы от него хотите?
— Ну, знаете!
Жюст выглядел разочарованным, поэтому я решила развить свою мысль.
— Возможно, Бог в наших глазах. В лучшем случае. Если он где-то и находится, то в наших глазах, понимаете? Если он так нам нужен, то лучшее место для него — внутри нас.
— Вы хотите сказать, что мы и есть Бог?
— Нет. Я лишь говорю, что если Бог существует, то с какой стати он должен быть более милостив, чем мы сами?
— Но мы говорим о том, кто гораздо выше и лучше нас.
— Как бы там ни было, вы и сами понимаете, что хороший отец не делает дела за своих детей. Он воспитывает их, старается раскрыть им глаза, сделать их смелыми, ответственными, добрыми. Он позволяет им жить своей жизнью, самостоятельно, — заключила я, довольная формулировкой.
Я задрожала. Не потому, что Господь наказал меня за богохульство, а потому, что холод добрался не только до моей попы, но сковал мое тело целиком.
Жюст предложил вернуться в лес, где деревья защитят нас от ветра. Пару километров мы прошли по крутому склону друг за другом в полном молчании. Наконец вырулили на довольно широкую дорогу, наполовину расчищенную от снега. Я поравнялась со своим спутником, который выглядел очень задумчивым. Я спросила, перечитывает ли он Библию. Он ответил, что не слишком часто. Он также интересовался буддизмом и даосизмом, но ему было тяжело читать священные тексты из-за обилия терминов и сложных понятий. Жюста удивляло то, до какой степени сегодня востребованы и старые, и относительно новые священные тексты. Он считал, что это явление будет набирать обороты и что это хорошо — особенно если думать об образовании детей. В масштабе человечества изучение различных священных текстов может принести замечательные плоды. Жюст вспоминал свое детство, конец тридцатых годов, и то, как никто ничем не интересовался, ничего не знал, какими в его родном сообществе все были суеверными. Жюсту казалось, что со времен его детства прошли века. Да, несколько столетий.
На этих словах я остановилась, почувствовав в интонации своего собеседника надрыв.