Ваш отец интересуется особыми сортами яблок, которые, кажется, в нашем климате не прижились, а Ваша мама — пока ей не известными ароматическими растениями. И что я должна делать? Ваш отец знает, что скоро расстанется с жизнью. Он верит в Бога. Он верит, потому что смотрит на деревья. Он любит все деревья и не может сказать, какие нравятся ему больше. Он признался в мне этом, когда мы вместе гуляли. Сейчас, когда Ваш отец состарился, он часто внимательно изучает стволы и голые ветви деревьев, то, как они устроены. А еще он не надевает перчатки, если надо коснуться снега. И не потому, что строит из себя стойкого оловянного солдатика. Видно, что ему холодно, что пальцы еле сгибаются. Но мне кажется, Вашему отцу просто нравится чувствовать, что он живой. Я сразу вспоминанию о работе сердца, которое в случае опасности защищает жизненно важные органы, отдавая конечности на растерзание морозу. С возрастом мы вынуждены сосредоточиться на каких-то самых важных для нас чувствах и ощущениях. Если вдуматься, в глубоком детстве мы делали это инстинктивно. Многие люди так поступают, многие сожалеют об этом. Я не стану говорить, что Вашим родителям нравится такое положение дел, но мне кажется, что они принимают свое состояние. Ваша мать говорит, что можно сколько угодно кормить себя иллюзиями и верить в них, но стоит только поднять простыню, и увидишь, что под ней голая земля. Во времена, когда деньги и внимание толкают к публичным подвигам — старик на вершине Аннапурны, семидесятилетняя женщина, которая из кожи вон лезет ради того, чтобы выглядеть на сорок, — я чувствую потребность в общении с людьми, которые просто идут по жизни, не делая из нее шоу в духе «Гран-Гиньоля» или «Французского канкана».
Итак, Жонас Рива, я полагаю, что уже злоупотребила Вашим временем, если Вы дочитали до этого места, на что мне хотелось бы надеяться.
Надеюсь, я ответила на Ваши вопросы, во всяком случае — я постаралась.
Всего доброго!
10Что такое счастье и не преувеличены ли его плюсы?
Господа Рива не знают, куда денут котов на время своего путешествия в Румынию. В любом случае они ни за что не доверят своих питомцев пансиону, какие в наше время существуют, поскольку один из котиков, пугливый и очень пушистый мальчик, не выносит резких перемен обстановки. Коты имеют свои привычки и не любят их менять, покидая знакомую насиженную территорию. Если привычки приходится менять, коты очень недовольны. Эрмина Рива просвещает меня на случай, если я вдруг этого не знала. Поэтому такое создание, как Милано (это имя самого пугливого кота), рискует получить сердечный приступ. Другие два кота, конечно, приспособятся к новой жизни, пока хозяева будут в отъезде, но ценой каких страданий? Эрмина сразу представляет себе страдания и мучения котов. «Я знаю, это глупо, — говорит она мне, — но я ничего не могу с собой поделать». Она даже попросила мужа, чтобы тот не произносил вслух слов «приют», «отдать», «стеречь» и не думал об этом. «Ведь коты понимают и читают мысли», — уверила меня Эрмина. Мадам Рива считает, что у котов есть специальные антенны, она представляет их как рожки улитки — только у котов они невидимые, и с их помощью коты видят человека насквозь, как рентгеновский аппарат. Именно поэтому кот всегда садится на колени к человеку, который хуже всех себя чувствует, даже если этого и не видно, даже если человек веселится из последних сил — кот выберет именно его, если сам в хорошей форме. «Потому что связь работает и в обратную сторону», — предупредила Эрмина. Если кот в депрессии, он, благодаря невидимым антеннам, вычислит самого здорового человека и сидят к нему на колени, чтобы его ласкали руки того, кому хорошо. «Даже если человек и не выглядит радостным», — уточнила Эрмина. Кот, в отличие от собаки, коровы, курицы и даже лошади, способен брать и отдавать. На слове «лошадь» я встрепенулась, чтобы избавиться от киски, которая запрыгнула ко мне на колени, стоило мне сесть за стол, и, делая вид, будто я ей безумно нравлюсь, играла с рубчиками на моих вельветовых штанах, вонзая в меня когти. Я тихонько ущипнула кошечку и сказала госпоже Рива, что боюсь лошадей. А про себя я задумалась над словами собеседницы, гадая, почему же эта кошка-мерзавка — ай! ай! ай! хватит царапаться! — выбрала меня: потому ли, что я здорова, или наоборот. Ответ на вопрос пугает меня больше, чем любое чудище, какое только могло бы ворваться на кухню с пыхтением и ржанием. Я объяснила мама Рива, мол, помимо личных проблем с лошадьми, дело еще и в том, что я всегда считала — поскольку все всегда так говорили, — что лошади, напротив, способны…
— Ну хватит, Троглодитка! Оставь уже нашу гостью в покое, — перебила меня мадам Рива, обратившись к кошке.
Кошка опускает глаза, словно в знак согласия. Но в ту минуту, когда мадам Рива вновь устремляет взгляд на меня и спрашивает, что я хотела сказать о лошадях, лицемерная тварь с силой вонзает в меня свой коготь, и я чувствую, как идет кровь.
— А-а-ай!
— Ах ты дикое животное, где твои манеры?! Брысь на свою подушку! — вскричала госпожа Рива.
Животное мгновенно повиновалось, и хозяйка стала извиняться, мол, Троглодитка, понимаете ли, еще слишком молода, во младенчестве потеряла мать, ничего о жизни не знает и не умеет рассчитывать свои силы, надо ее простить, во всем виновата Эрмина, Эрмина ее избаловала.
— Да, эта кошка действительно…
Я хотела сказать, что она и правда особенная — и по цвету, и по своему строению, — но тут я себя прервала, потому что нельзя говорить законной хозяйке и спасительнице, что ее любимый питомец странноват и ведет себя как негодяй. Избавившись от проблемы — по крайней мере, на время — я вернулась к лошадям и объяснила, что слышала, мол, лошадь способна вступить с человеком в диалог, быть с ним почти на равных и давать гораздо больше, нежели забирать.
— Все это коммерческие ухищрения! — заявила мадам Рива.
— Да?
— Ну да.
— В каком смысле — коммерческие?
— Ну, коммерческие — чтобы продавать и покупать. Знаете, когда я была маленькой, у нас были лошади, мы их разводили. Так что нет, спасибо. Больше не хочу!
— Значит, они не…
— Они трусливы и упрямы и с утра до вечера думают лишь о себе. К тому же они не слишком… — Мадам Рива крутит рукой у виска: мол, у лошадей не ума палата.
— Но говорят, что…
— Конечно, в том, что рассказывают, есть доля истины, к тому же человек вынужден приспосабливаться к животным, и он прилагает столько усилий, добиваясь своего, что потом как-то обидно не похвалить лошадь, верно? Кем себя выставит наездник, если не похвалит лошадь, которую долгое время дрессировал?
Я призналась Эрмине, что мне все время казалось: лошади смотрят на меня свысока, и, с одной стороны, так и есть, но мне не нравится это ощущение, тем более я всегда была уверена, что лошади меня оценивают, причем не слишком справедливо.
— О, дорогая, вы копаете слишком глубоко! Лошади не так умны. В отличие от котов, которые могли бы книги писать, если бы любили трудиться!
Уже пять дней идет дождь. Стена из воды, которая заставила реки выйти из берегов, вызвала многочисленные обвалы, сделала невозможным движение по некоторым дорогам, вынудила людей покинуть дома и заночевать в школах или других зданиях, оснащенных кроватями и теплыми одеялами. Подобное событие — такая редкость в нашей стране, что все СМИ, включая региональные, коим положено рассказывать о местах, где все спокойно и просто капает дождик, бросились освещать наводнение. В новостях жертвы ливней, или пострадавшие, как их называют, в красках описывают катастрофу. Насмотревшись по телевизору на беженцев, потерявших близких, дом, работу, родину и достоинство, мои залитые дождями соотечественники блестяще научились скулить и стенать, выказывая неприкрытое отчаяние. Однако на экране за головами людей виднеется довольно просторное и вполне приличное помещение, где приняли временно лишенных крова, поставили двадцать или тридцать новеньких кроватей, хотя можно было поставить вдвое больше, никого не стеснив. И через улицу, в которой утоплены машины, возвышаются вполне себе устойчивые большие дома стенающих свидетелей катастрофы, погреба немного пострадали — да, а в остальном все вроде бы в порядке. В общем, желание разделить мировую скорбь вполне естественно; даже если нам достается лишь крохотный кусочек скорби, мы за него хватаемся — нельзя же вечно наслаждаться покоем, это, в конце концов, утомительно. Утомительно жить без войн. Без сепаратистских движений, без бойни, без террористических актов, без стихийных бедствий и особенно без мощной коррупции, которая, кстати, повинна во многих природных и рукотворных катастрофах, хоть мало кто это и осознает.
Дорога к месье и мадам Рива со вчерашнего дня тоже закрыта, и не из-за оползня, а из-за того, что это опасное геологическое явление возможно. В нашей стране привыкли действовать сразу и не ждать, пока автомобиль с родителями и аккуратно пристегнутыми ремнями безопасности детьми вылетит с дороги. У нас привыкли к превентивным мерам. Движение по дорогам запрещено, машины с семьями или одинокими водителями разворачивают, отправляют в объезд, и регулировщик подробно объясняет маршрут, долгий, зато безопасный. И кстати, регулировщики часто бывают волонтерами, они сами приходят на помощь официальным сотрудникам дорожной полиции, никто их специально не просит. Тем временем команды специалистов-инженеров, даже тех, кто получает низкую зарплату, отправляются вниз по склону, по камням, которые могут обрушиться, и под дождем устанавливают временное защитное крепление. В других странах это временное крепление стало бы постоянным, но у нас, как только катастрофа минует, государство вложит впечатляющие средства в установку настоящих креплений, чтобы в следующий раз дорога оставалась открытой. А если во время следующего бедствия склон начнет разрушаться еще в каком-то месте, государство снова прибегнет к превентивным мерам, и все по