А пока мы как люди доброй воли можем проклинать пальмовое масло, овощи и фрукты с пестицидами, мясокостную муку и прочие возмутительные вещи, не так ли? И мы правильно делаем, что при любом удобном случае возмещаем в организме СО2, мы платим немного больше, чтобы наша совесть была чиста, и мы летаем в Лондон по работе или ради шопинга, и мы сортируем стекло и алюминий, пытаемся дольше сохранять планшеты, телефоны и прочие устройства — иногда на пару недель дольше, чем рекомендуется, мы имеем право противостоять — «No pasaran!»[18] Мы имеем право протестовать, зажигать свечи на подоконниках: нет войне, нет уничтожению и бесчисленным несправедливостям, произнесем это еще раз: несправедливости бесчисленны и возмутительны, и, кстати, свечной воск производят крайне неэкологичным способом, ведь свечами невозможно пользоваться в течение длительного времени, увы, даже они оказываются под ударом, и если бы мы прекратили зажигать их по каждому поводу, если бы мы, например, стали зажигать по одной свече в год на Рождество, выражая свое неприятие бесчестных войн и преступлений, планета была бы нам благодарна, планета склонилась бы над каждым из нас и с улыбкой сказала бы: «Thank you»[19].
12Землетрясение — это когда земля делает незримым то, что лежало на поверхности
Во вторник вечером в половине одиннадцатого у месье и мадам Рива не горел свет, и это казалось странным. Жан-Батист Симон, сосед, немного удивился. Как всегда, он вышел из дома довольно поздно, прогулялся по саду, добрел до небольшого сарайчика, который лет двадцать назад обустроил для хранения сыра. Коротенькая прогулка до сарая и обратно была делом, которое завершало день Жан-Батиста. Вернувшись в дом, он ложился спать. Как правило, свой ритуал он совершал поздно, чтобы день казался более длинным и размеренным. Кроме того, Жан-Батист изо всех сил отсрочивал сон. Если он засыпал слишком рано, то потом просыпался среди ночи и уже не мог уснуть. Тяжелые, лишенные смысла минуты и часы сменяли друг друга, не давали ни на чем сосредоточиться, превращали старика в пленника собственного тела — неуклюжего, усталого, одинокого в пустой постели. С тех пор как жену поместили в специальное учреждение, дни и ночи Жан-Батиста растекались словно чернила на промокашке, хаотичные и бестолковые в своей анархии. Господин Симон переворачивал сыры, перекладывал их с полки на полку, увлажнял, подолгу проверял, как проходит створаживание разных смесей, из которых вскоре получатся новые сыры, аккуратно заворачивал куски для продажи, хотя чаще — для подарков, и вся процедура занимала у Жан-Батиста час или час десять. Если ему удавалось не улечься в кровать до полуночи, он спал четыре-пять часов.
Во вторник вечером, шагая по саду, господин Симон заметил, что ни в одном окне у Рива не горит свет. Он не сразу взглянул на дом. Но затем поднял глаза — дом соседей располагался на возвышенности — и заметил что-то странное. Странным было отсутствие света. Жан-Батист Симон задумался о том, почему супруги Рива легли спать так рано, ведь обычно они старались засыпать поздно — по той же причине, что и господин Симон. Во всяком случае так Жан-Батист считал, хотя никогда не говорил об этом ни с Эрминой, ни с Жюстом. Все трое, вернее все четверо, считая Матильду, когда она еще принимала участие в дружеских беседах, предпочитали не обсуждать собственную дряхлость. В деревне многие старики только и занимались бесконечными разговорами о болях в коленях, мол, вчера болело так-то, а позавчера иначе, а доктор сказал то, а рентгенолог се, а физиотерапевт совсем другое и так далее. Во вторник вечером по дороге в сарай, под мелким дождиком, который только начал моросить, господин Симон решил, что Рива, наверное, улеглись так рано из-за необъяснимой усталости — подобного рода бессилие на него тоже наваливалось все чаще. По крайней мере, Жан-Батист точно знал, что супруги еще не уехали в Румынию. Сперва они собирались отбыть в конце июня, но перенесли отъезд на 23 июля. Билеты были куплены, Эрмина ими перед соседом уже похвасталась. Она объяснила, мол, выбор в пользу поезда связан с тем, что поезд дает большую свободу, можно посмотреть разные города, например Триест, хотя для этого, конечно, придется сделать крюк. Еще друзья договорились, что в отсутствие Эрмины Жан-Батист сам будет массировать Матильде ноги. Мадам Рива объяснила, что это очень просто, и пообещала заранее приготовить баночки с маслами.
На следующий день, то есть в среду, шел сильный дождь. Жан-Батист Симон не очень помнит, чем занимался. Работал руками — так он обычно выражался — в подвальной мастерской и в гараже. Из дома не выходил до самого вечера — в этом он уверен. А когда вышел, понял, что у Рива опять не горит свет. Он сразу же взглянул на дом соседей, потому что накануне немного удивился отсутствию света и забеспокоился. Вместо того чтобы отправиться в сарай, где хранился сыр, Жан-Батист пошел к соседям и постучал в дверь. Никто не ответил. Он постучал еще раз. И еще. Он дважды обогнул дом, хотя ливень застилал глаза. Он громко позвал друзей. Несколько раз произнес имена Жюста и Эрмины, почувствовал себя глупо, как старый безумец, кричащий в темноте. Затем он вернулся домой и, не сняв ни грязные ботинки, ни мокрую куртку, позвонил Рива по телефону — это он отлично помнил. Никто не ответил. Тогда Жан-Батист Симон опустился на стул и задумался. Он не знал, что делать. Он боялся, что зря поднимет панику, и не хотел лезть не в свое дело. В конце концов, Жюст и Эрмина могли уехать в город — навестить детей. Жан-Батист точно не знал, где живут дети, но помнил Жонаса и Леонору, хотя и видел их в последний раз давным-давно. Проблема заключалась в том, что обычно Жюст с Эрминой не уезжали в город к детям надолго. То есть иногда они, конечно, покидали дом, но всегда возвращались ночевать к себе. Если бы Рива когда-то гостили у детей дольше, чем один день, Эрмина бы с радостью об этом рассказала. А еще, сидя на стуле в мокрой куртке и в мокрых ботинках, Жан-Батист думал, что если бы супруги решили уехать на пару дней, они предупредили бы соседа. Дело не в том, что они обязаны отчитываться о своих действиях, конечно нет, просто соседские отношения всегда были дружескими, несмотря на определенную сдержанность, а после того, как Матильда попала в больницу, Рива и Симон очень сблизились.
Жан-Батист Симон не придумал ничего более умного, как снова выйти под проливной дождь и еще несколько раз обогнуть дом соседей, будто бы абсурдные круги могли волшебным образом зажечь свет у Рива. Разумеется, темнота оставалась темнотой. Было ровно десять часов тридцать восемь минут. Жан-Батист помнит, потому что невольно взглянул на часы. Деревня стояла во мраке — слабый мутный свет нескольких фонарей ничего не озарял. И все-таки господин Симон решил отправиться куда глаза глядят в надежде встретить кого-то, постучаться в чью-то дверь и что-то разузнать о Рива. Более получаса он брел по дороге, никого не встречая и не решаясь ни к кому постучаться. Симону казалось, будто он понемногу лишается рассудка, он даже вдруг поймал себя на мысли: а вдруг всю эту историю с исчезновением Рива он себе вообразил? Тогда Жан-Батист просто вернулся домой, убедив себя в том, что увидит свет на кухне и в гостиной у Рива — именно там обычно горел свет по вечерам. Но нет — все поглотил мрак.
Дома, сняв наконец ботинки и куртку, Жан-Батист принялся искать телефон Жонаса Рива в справочниках. Старик никогда не пользовался справочниками и подумывал их выбросить. Тем не менее толстые и наверняка во многом устаревшие тома продолжали покоиться в тумбочке вместе с красной записной книжкой, куда Жан-Батист с Матильдой вносили номера, которые не хотели запоминать. Каждый из супругов и без того знал штук по тридцать номеров наизусть. Имя Жонаса Рива не значилось ни в одной из телефонных книг. Имени Леоноры тоже не было. Может, она сменила фамилию, когда вышла замуж. Жан-Батист с досадой убрал справочники на место и вспомнил о том, что в наше время всю информацию ищут в Интернете. Только вот у него не было ни компьютера, ни Интернета. В столь поздний час господин Симон не решился звонить в деревню — Селестену, которому на своем веку довелось приобрести не один компьютер. Селестен умел пользоваться чудесами техники, но господин Симон боялся разбудить семью, испугать — ведь ночью звонят, если случается страшное. Жан-Батист понял, что ему остается только растянуться на постели. Он не нашел в себе сил, чтобы высушить волосы, хотя бы промокнуть их полотенцем. Он ни на чем не мог сосредоточиться, его мучила тревога, тревога давила на грудь, и к ней присоединялось тяжелое чувство обреченности, связанное со всеми обстоятельствами жизни, которые старик не мог изменить. Он дождался рассвета лежа, словно колдовские чары приковали его к постели. А ведь он не верил в чары. Он понимал, что мучительная скованность тела связана со страхом обнаружить то, что окажется еще более безутешным, чем чувство тревожной неизвестности. Когда первые соседи умчались на машинах на работу и за окнами воцарилась тишина, Жан-Батист подошел к телефону.
Сначала он позвонил Розе Фишель. Она едва проснулась и еще не успела снять ночную рубашку. Это она любезно уточнила. Господин Симон говорил менее сдержанно, чем обычно; видимо, бессмысленная ночная битва со страхами за несколько несчастных минут сна развязала ему язык. В четверг утром Роза Фишель, с которой Эрмина исправно обменивалась новостями и гуляла, подтвердила, что супруги Рива должны находиться дома. Слушая господина Симона, она также осознала, что не видела Эрмину и не говорила с ней с утра понедельника, то есть уже примерно три дня, в чем нет ничего сверхъестественного, и, однако, Жан-Батист сделал еще несколько быстрых звонков, всполошил довольно много народа с одной целью — найти телефон Жонаса Рива. В конце концов тем же утром общими усилиями телефон нашли. Но лишь поздно вечером сын месье и мадам Рива перезвонил господину Симону. Секретарша Жонаса Рива немедленно переадресовала боссу все сообщения, полученные из родной деревни его родителей. Увы, у сына Рива в тот день был тяжелый график. Увидев несколько сообщений от людей, о которых Жонас давно позабыл, он хотел отругать секретаршу, но не сделал этого, потому что времени не хватило. Лишь расставшись с последним клиентом, казахом, пригласившим Жонаса в бар выпить траппы, Рива вспомнил о звонках знакомых его родителей, которые никогда раньше не давали о себе знать. Сын Рива сел в такси и попросил отвезти его домой, а не на парковку в центр города, где он оставил машину. Несмотря на выпитую траппу, Жонас Рива оказался в состоянии вспомнить, что человек по фамилии Симон, звонивший как минимум три раза, — тот самый старый сосед, о котором родители часто упоминали по разным поводам. Сын Рива позвонил Жан-Батисту прямо из такси, старик ответил сразу же. Короткий разговор позволил прояснить ситуацию. Но объяснение, которое обычно все упрощает, на этот раз все усложнило. Жан-Батист растревожился пуще прежнего. Жонас Рива утверждал, что родители должны быть дома, но все возможно. Он говорил нервно. С их причудами возможно все на свете. Взять хотя бы нелепую идею отправиться в Румынию. Они с этой Румынией забыли о здравом смысле. Да, они пока не уехали, но есть еще одно объяснение их исчезновения — я, которую Жонас Рива описал как (цитирую) «крайне подозрительную интриганку», с которой его родители недавно связались, не понимая, что их пытаются надуть. «Вполне вероятно, — заявил сын Рива, — что, всучив родителям билеты в Бухарест и бог знает куда еще, эта женщина впарила им дополнительный басносл