ТАЙНЫЕ СИЛЫ
17ВЫДЕРЖКИ ИЗ НАШЕЙ ПОЧТЫ
Когда наша книга «Святая Кровь и Святой Грааль» уже была в производстве, к нам поступила новая информация — информация, которую можно было включать в книгу либо в качестве примечаний в последнюю минуту, либо не включать вообще. Отдельные фрагменты этих сведений были получены из внутренних источников от самих приоров Сиона, например — заимствованы из ряда памфлетов, в частности принадлежащих перу маркиза де Шеризи. Другая часть этих сведений была получена в результате наших собственных исследований. Наконец, отдельные моменты этой информации нам предоставили лица, которые, зная о нашей работе и понимая ее важность, провели собственные исследования по этой теме и любезно предоставили нам свои выводы.
После публикации нашей книги приток информации, касающейся этой проблемы, приобрел характер снежной лавины. Материалы, полученные от Приората Сиона, носили более конкретный характер, избегая абстрактных рассуждений. Мы, разумеется, продолжали наши исследования. И некоторые наши читатели очень скоро стали присылать нам сведения, которые им удалось раздобыть. Действительно, громадный объем все новых и новых материалов, поступающих к нам по почте, вызвал у нас удивление и порадовал своей общей тональностью. Подавляющее большинство корреспонденции составляли деловые, убедительные и полезные материалы. Были среди нее и письма, содержащие уникальные и весьма ценные материалы, восходящие к многочисленным и весьма разнообразным источникам.
Вряд ли стоит говорить о том, что публикация нашей книги вызвала неожиданно широкий отклик, и некоторые из числа наиболее эксцентричных писем, полученных нами, вполне можно считать самостоятельными брошюрами. По меньшей мере дюжина самозваных мессий буквально горела желанием установить с нами контакт, причем причины подобного рвения никто из них толком не мог объяснить. Один из них явился и молча уселся в нашей редакции. Другой прислал нам свою фотографию, на которой он был изображен парящим в воздухе и держащимся за штангу футбольных ворот — «чтобы не унесло», по его собственному признанию. Третий прислал нам свою генеалогию, доказывающую, что он происходит по прямой линии не только от Иисуса, но заодно и от Робин Гуда. «Я и есть тот самый человек, которого вы разыскиваете», — утверждали некоторые из наших корреспондентов, хотя мы и САМИ толком не понимали, кого же именно мы ищем. Иные, увлеченные стародавней игрой «Печать Антихриста», обвиняли нас в том, что мы — его аватары[166]. Некоторые воспылали гневом на нас, обвиняя нас, грешных, не только в богохульстве, но и возлагая на нас вину за распространение всех общественных и моральных зол — от безработицы до нудистских пляжей. Некоторые требовали — в той или иной форме и качестве — своей «справедливой доли»: части воображаемых несметных «сокровищ», процента от наших гонораров или, как додумался один из корреспондентов, некой неоговоренной «доли наших акций». Иные просили, чтобы мы официально признали и подтвердили их особый статус и притязания. Среди множества посланий от всевозможных самозваных мессий для нас было приятной и свежей новостью получить письмо от самого Бога, который выбрал время и написал нам из маленького городка на побережье Англии. Его земное имя, как доверительно поведал он, было Ян. Несмотря на заведомую бредовость его заклинаний, он был человек весьма ограниченный и в то же время куда более оригинальный, чем некоторые общественные деятели, претендующие на статус Божества под маской тех или иных альтруистических побуждений.
Помимо множества самопровозглашенных мессий, к нам обратились многие корреспонденты, утверждавшие, будто они — прямые потомки Меровингов. Их претензии обычно основывались на происхождении от какого-нибудь французского аристократа или, как это имело место в одном случае, на некоем неизвестном пергаменте XVIII в., который на поверку оказался документом, удостоверяющим службу некоего лица в армии Людовика XV. Некоторые из этих нео-Меровингов требовали своей доли в «сокровищах», которые якобы реально существуют, утверждая, что именно они и есть их законные наследники, и требуя, чтобы мы помогли им воплотить в жизнь их притязания на королевский престол Франции. Иные были куда скромнее, добиваясь, чтобы их всего лишь представили кому-нибудь из приоров Сиона или их великому магистру — Пьеру Плантару де Сен-Клеру.
Мы подверглись также натиску охотников за сокровищами и оккультистов. Первые вознамерились вести раскопки в окрестностях замка Ренн-ле-Шато и запаслись для этого всем необходимым инвентарем, от металлоискателей до лопат. Насколько нам известно, они так ничего и не нашли, кроме больших древних ям в земле, и плодами их усилий стали новые ямы. Некоторые чудаки и писали нам, и пытались вступить в контакт через разные массмедиа единственно ради того, чтобы поведать, что они нашли некую пещеру. Если вспомнить, что в этом районе издавна существуют целые соты пещер, заброшенных шахт и рудников и множество подземных ходов, подобные сообщения, признаться, дают не слишком много поводов для оптимизма.
Во время одной из наших поездок мы сами обследовали надземные руины некоего древнего сооружения, вполне возможно — остатки римского или даже доримского храма-святилища, находившиеся в крайне труднодоступном месте. Мы устроили небольшой перерыв, чтобы выпить по чашечке кофе, наспех приготовленного на небольшой плитке. Неожиданно с крутого, поросшего лесом склона холма, простиравшегося внизу под нами, послышался резкий треск, становившийся все громче и, видимо, приближавшийся к нам. Оказалось, что это — два пожилых господина, один из которых держал в руках огромный мачете и сосредоточено глядел на допотопный латунный компас, который вполне мог быть одним из приборов, использовавшихся на линии Мажино[167]. Смерив нас пренебрежительным взглядом, они прошли мимо и продолжили подъем по лесистому склону, буквально продираясь сквозь густые заросли. Их явно интересовали не руины, а нечто еще, возможно — азимут, который, как они надеялись, приведет их к неким вожделенным «сокровищам». Тем же вечером мы опять встретили их. На этот раз они остановились и заговорили с нами. По их словам, эти господа действительно потратили многие годы, обследуя окрестные горы и леса в поисках «сокровищ». Они применяли самый разный инвентарь — от металлоискателей до портативных раций. Они обшарили сотни ярдов подземных ходов в древнеримских рудниках, постоянно рискуя, что им на голову обрушится свод в переходах высотой не более двух футов. Они осмотрели скальные стенки, расщелины и осаждения. Они успели заглянуть в бесчисленное множество пещер. На момент нашей встречи им не удалось найти ничего более существенного, чем козьи кости в отвале старого рудника. И хотя господа сами признали это, это никак не повлияло на их планы, и они отправились продолжать свои изыскания.
Что касается оккультистов, то они попросту отказываются верить, что нам не известны никакие тайны арканов, которые мы, по их убеждению, выведали у наших верных читателей и опубликовали лишь отдельные ключи, доступные лишь для посвященных. В этом ряду надо вспомнить и письмо от одного самозваного «мага», который поведал нам, что свою тайную власть он получил от некоего загадочного учителя (имя его, естественно, оказалось для нас пустым звуком), и предложил поделиться ею с нами, ибо она может пригодиться в наших исследованиях. Спустя неделю мы получили другое письмо от учителя этого человека, который спрашивал, не могли бы мы взять его к нам в ученики. Мы убедились, что если бы мы только пожелали учредить какой-нибудь эзотерический культ, орден или хотя бы тайное общество, у нас не было бы недостатка в последователях.
Кроме того, заявили о себе многочисленные корреспонденты, которые по непонятной причине вознамерились использовать в борьбе с нами такой аргумент, как Туринская плащаница. Нас постоянно спрашивали: «А что вы скажете о Туринской плащанице?» (Айв самом деле — что тут можно сказать?) Или: «Как повлияла на вашу концепцию Туринская плащаница?» Просто поразительно, сколь часто в письмах к нам упоминался этот знаменитый артефакт. Да, действительно, один из нас, авторов этой книги, имел прямое отношение к нашумевшему фильму Дэвида Рольфа «Немой свидетель», посвященному плащанице, и даже написал сценарий этого фильма. Правда и то, что имеющиеся исторические свидетельства показывают, что плащаница одно время находилась в руках ордена тамплиеров. Однако, кроме этого, сама плащаница не имеет никакого отношения к теме нашей книги. Вопрос о подлинности или подложности плащаницы сегодня по-прежнему остается открытым. Да и, честно сказать, то, будет ли доказана ее подлинность или нет, никак не может повлиять ни на оценку политической деятельности Иисуса, ни на вероятность существования его кровных потомков.
Были в нашей почте и письма, не поддающиеся классификации. Один из примеров подобной корреспонденции поступил к нам от некоей дамы из Соединенных Штатов, которая увидела на экране своего телевизора фразу из аннотации к «Et in Arcadia Ego» («И в Аркадии я». — Пер.) — так назывался в американском прокате фильм «Второй визит к распорядителю пира». Наша корреспондентка была твердо уверена, что таким путем, посредством неуловимых формул, передаваемых на телеволнах, коварный Приорат Сиона пытается начать тотальную промывку мозгов во всей цивилизации Запада.
Однако всякое письмо практически всегда было исключением из правил. И все большинство нашей корреспонденции приходилось на долю серьезных, конструктивных писем, авторы которых если и критиковали нас, то вполне обоснованно. Немало было и таких, которые содержали весьма ценные крупицы и фрагменты информации.
Книга «Святая Кровь и Святой Грааль» явилась настоящей находкой для издателей, выпускающих книги, так или иначе касающиеся Ренн-ле-Шато. Через несколько недель после выхода в свет нашей книги во Франции был запущен в печать богато иллюстрированный том. Этот труд, озаглавленный «Ренн-ле-Шато: секретная глава в истории Франции», был выпущен в свет тиражом 200 тысяч экземпляров и продавался на газетных стендах, как свежий номер журнала. К его публикации приложил руку целый ряд лиц, связанных с Приоратом Сиона. По некоторым предположениям, само расположение фотоснимков в этом томе несет в себе некую зашифрованную информацию. Но если это и так, то никто еще не сумел расшифровать ее.
На английском языке выпущен объемистый том «Разоблачение тайны Святого Грааля», в аннотации которого сказано, что он представляет собой «уничтожающее опровержение» нашей книги. На самом деле это не «уничтожающее» и не «опровержение». Наоборот, эта книга косвенно подтверждает, что Грааль — это, возможно, конкретный объект некоего рода, не исключено — некий странный артефакт или «источник энергии», созданный по неведомой, «давно забытой древней технологии», которая была занесена на Землю инопланетным космическим кораблем.
Во многом схожая концепция изложена в книге «Знак голубя» Элизабет ван Бурен, которая стремится представить себя как последовательницу неозороастризма, а нашу книгу — как развернутый комментарий к космической битве между силами света и тьмы. Иисус, династия Меровингов и ее потомки изображены как весьма подозрительные агенты сил света. Штаб-квартира этих сил находится где-то в трансгалактической сфере. Мифическое морское чудовище по прозвищу Квинотавр, фигурирующее в легендах о Меровингах, по мнению
Элизабет Ван Бурен, «практически наверняка было астронав-том-инопланетянином, который совершил посадку-приводнение в одном из океанов на нашей планете».
В другой объемистой книге, «Перерождение планеты», ее автор Рут Лидии излагает совершенно иную концепцию. Ее книгу мы получили по почте с уведомлением о получении, в котором подчеркивалось, что получатель — в данном случае мы сами — «специально выбран» ради того, чтобы покончить с «величайшей и самой зловещей загадкой нашего времени». Эта загадка представляет собой заговор, так сказать, властей предержащих с целью скрыть правду о так называемой «теории пустотелой Земли». В своем труде почтенная авторша доказывает, что нас, судя по нашей книге, смело можно считать — если, конечно, уметь читать между строк — сторонниками этой гипотезы. Ее логические построения во многом основаны на критическом анализе стихотворения Джихана Аскюза, которое мы использовали в качестве эпиграфа-посвящения в книге «Святая Кровь и Святой Грааль».
Наконец, в обстоятельном труде, озаглавленном «Генезис» [sic], Дэвид Вуд комбинирует основательные геометрические расчеты с нумерологией, древнеегипетской мифологией, фрагментами тайных эзотерических учений и платоновскими рассказами об Атлантиде. Используя все эти данные как своего рода тест, он утверждает и приводит свидетельства того, что замок Ренн-ле-Шато хранит свидетельства о существовании исторической Атлантиды, а также некоей «сверхрасы» инопланетного происхождения, потомком которой и является род человеческий.
Что касается нас, то мы всегда диву давались, какая сила уводит столь многих людей в эфемерные сферы фантастики. Насколько мы понимаем, тайны, исследованием которых мы занимаемся, лежат исключительно в плане человеческой истории. Тот факт, что мы не располагаем их документальными объяснениями, еще не дает оснований переносить качественный скачок веры в некое иное измерение. Можно не сомневаться, что мы в процессе своих исследований никогда не найдем следов вмешательства в ход событий чьей-либо воли, кроме воли человека.
И то, что многим людям на планете так страстно хочется верить во вмешательство некоего сверхчеловеческого начала, будь то пришельцы из галактики или тайные учителя из Гималаев, является, на наш взгляд, лишним свидетельством современного кризиса смысла бытия. По мере того как традиционные религии и их догматические концепции продолжают неуклонно терять кредит доверия, люди стремятся отыскать следы присутствия «высшего» разума везде и во всем, даже в глубинах галактик. А раз так, то, чувствуя себя покинутыми богами прошлого, люди с панической поспешностью начинают фабриковать все новые и новые доказательства того, что «мы не одиноки во Вселенной». Именно эта переадресовка направления религиозного импульса в сферу научной фантастики служит объяснением невероятной популярности таких фильмов, как «Звездные войны» с их мистической, квазидаосской «Силой», или «Близкие контакты третьего рода». В них люди вновь и вновь упорно ищут внешнего решения проблем, для устранения которых следовало бы заглянуть в самих себя.
Как мы уже говорили, в целом ряде полученных нами писем содержались ценные фрагменты и крупицы информации. Предпринятое нами исследование этих фрагментов волею случая увлекло нас на весьма интригующую территорию, имеющую специфическую природу. Неудивительно, что наиболее интересный и скандальный корпус материалов мы получили именно от приоров Сиона или от источников, прямо или косвенно связанных с этим орденом.
Так, например, ближе к концу 1981 г. мы получили сразу несколько пакетов с документами от маркиза де Шеризи, близкого друга и доверенного лица Великого магистра приоров Сиона. Некоторые из материалов, присланных маркизом де Шеризи, имели чисто исторический интерес и касались весьма специфических событий и персонажей, упоминаемых в книге, работу над которой мы только что завершили. Но были там и материалы о более близких нам временах, вызывающие живой отклик у современников. Одной из таких тем были пергаменты, предположительно найденные Беранже Соньером в 1819 г. в церкви замка Ренн-ле-Шато. Нам доводилось слышать весьма противоречивые истории о том, какова дальнейшая судьба этих документов. И хотя впоследствии стало известно, что сам маркиз де Шеризи никогда их не видел, он, по крайней мере, оставил ценные ключи к их разгадке. Согласно Шеризи, ключи эти были оставлены ему неким весьма пожилым аристократом, графом Анри де Ленонкуром. Говоря о находке Соньера, Ленон-кур, по словам Шеризи, сказал буквально следующее:
«Соньер нашел их и никогда с ними не расставался. В феврале 1917 г. их получила по наследству его племянница, госпожа Монтазель. В 1965 г. она продала их международной лиге букинистов-антикваров. Она не знала, что одним из двух респектабельных юристов был капитан Рональд Стэнсмор из британской Интеллидженс Сервис, а другим — сэр Томас Фрезер, «высокопоставленный представитель» Букингема. Пергаменты Бланки Кастильской находятся сегодня в сейфах банка Ллойд. После выхода в свет статьи в «Дейли Экспресс», газете, тираж которой достигает 3 млн. экземпляров, практически все в Британии узнали о заявлении с требованием признать их права как потомков Меровингов, которое подали в 1955 и 1956 гг. сэр Александр Эйкман, сэр Джон Монтэгю Броклбэнк, майор Хью Марчисон Кловс и еще девятнадцать персон в контору П. Ф. Д. Фримана, королевского нотариуса».
По мере продолжения наших исследований все эти имена стали приобретать все большее значение и вес. Скоро стало очевидным, что Шеризи (или Ленонкур) спутал по меньшей мере одно из этих имен. Тем не менее он предоставил нам весьма ценные сведения, хотя их истинное значение было не вполне ясно. Кроме того, он сообщил нам нечто еще более интригующее и Удивительное.
В 1979 г., когда мы впервые встретили Пьера Плантара де Сен-Клера, наше рандеву устроила сотрудница Би-би-си, журналистка по имени Джания Макджилливрэй, жившая в Париже. Она присутствовала на нашей первой встрече с представителями Приората Сиона. Присутствовала она и при записи нашей программы для «Хроники» Би-би-си, которая вышла в эфир осенью 1979 г. под названием «Тень тамплиеров».
В конце осени 1979 г., когда «Тень тамплиеров» была в работе, Джания написала статью, в которой изложила свою собственную точку зрения. В этой статье она с несколько скептической и в то же время интригующей журналистской отстраненностью описала свою роль в качестве посредницы и сообщала, что взяла свои собственные независимые интервью у тех из приоров Сиона, которые согласились побеседовать с ней. Номер газеты со своей статьей она передала французскому журналу «Бон суар» для перевода и возможной публикации. Другой номер она переслала для нас через нашего продюсера с Би-би-си, который, по причинам, известным ему одному, так и не передал его нам. В результате мы не знали, что Джания написала статью и о чем в ней говорилось, до тех пор, пока маркиз де Шеризи в 1981 г. не прислал нам ее в переводе на французский. Французский текст поверг нас в изумление. Мы связались с Джанией и убедились, что наши подозрения вполне оправданны: над статьей поработала чья-то неведомая рука.
На протяжении первых одиннадцати из общего числа двенадцати страниц статьи французский текст, содержавший, кстати сказать, целый ряд мелких добавлений, более или менее соответствовал тому, что Джания писала в англоязычном оригинале. Зато заключительная страница не имела к Джанни никакого отношения. Как говорилось на первой странице статьи, ее перевод на французский выполнил Робер Суффер, на след которого мы, несмотря на все усилия, так и не сумели выйти. И «Бон суар», и пресс-агентство, и сама Джания уклонились от каких-либо объяснений. Более того, было даже не вполне ясно, существовал ли вообще этот Суффер, или его имя — не более чем псевдоним, и не исключено — самого маркиза де Шеризи. Кроме того, было совершенно непонятно, принадлежали ли многочисленные изменения в тексте статьи перу загадочного Суффера или кому-либо еще. В любом случае последняя страница статьи Джании была написана человеком, мягко говоря, странным. Ни мы, ни сама автор никак не могли понять, кому и каким образом удалось до такой степени исказить совершенно невинную статью, переданную во французский журнал.
Один из наиболее интересных моментов в фальсифицированном тексте затрагивал вопрос, который ранее тоже весьма занимал нас, а именно — кто конкретно занимал пост Великого магистра Приората Сиона в период с 1963 по 1981 г. Согласно собственным заявлениям и документам ордена, его Великим магистром с 1918 по 1963 г., то есть до самой своей смерти, был Жан Кокто. В 1981 г. Великим магистром ордена был избран Пьер Плантар де Сен-Клер, и сообщения об этом появились на страницах французской прессы. Но кто же возглавлял орден в период между этими датами — в тот самый критический период, когда для широкой публики были организованы «утечки» информации о деятельности и многих документах Приората Сиона, да и само это название впервые прозвучало в прессе? В 1979 г. мы узнали, что Великим магистром является влиятельный французский беллетрист и клерикал, аббат Франсуа Дю-ко-Бурже. Это утверждение породило массу всевозможных вопросов и противоречивых отзывов, особенно после того, как сам Дюко-Бурже отверг слухи об этом как в беседе с нами, так и в интервью журналу «Бон суар». Более того, сам маркиз де Шеризи в письме, адресованном нам, сообщил, что Дюко-Бурже избирался «неполным кворумом» и впоследствии снял свою кандидатуру.
Отредактированная последняя страница статьи Джании отчасти дает ответ на вопрос о том, кто занимал пост Великого магистра Приората Сиона в промежуток между 1963 и 1981 гг.:
«У нас нет данных о том, кто является Великим магистром сегодня, однако существует предположение, что после кончины Кокто в 1963 г. власть в ордене перешла в руки триумвирата, в состав которого входили Гэйлорд Фриман, Пьер Плантар и Антонио Мерцаджора».
Итак, если верить таинственному переводчику и редактору статьи Джании, в интересующий нас период в ордене не было единого Великого магистра. Вместо этого функции и полномочия магистра были распределены между тремя фигурами. В то время имена Гэйлорда Фримана и Антонио Мерцаджора нам ничего не говорили. Что касается Мерцаджора, то это имя и сегодня ни о чем нам не говорит. Зато имя Гэйлорда Фримана очень скоро получило широкую известность.
Пожалуй, наиболее многозначительным дополнением в отредактированном тексте статьи Джании была цитата со ссылкой на некое лицо, названное «лорд Блэкфорд». Между тем Джания никогда не брала у него интервью, что называется, в глаза его не видела и даже не слышала о таком человеке. Однако, если верить тексту, она, оказывается, и слышала, и видела, и даже общалась с ним:
«Несколько лет назад мне представилась возможность взять интервью у одного из 121 высокопоставленных членов ордена приоров Сиона, достопочтенного лорда Блэкфорда».
В нижеследующем заявлении, приписываемом неведомому лорду, Блэкфорд предстает человеком весьма высокопоставленным и в то же время необычайно сведущим в делах Приората Сиона. Он даже намекает, что ему известно о крупном расколе в ордене, имевшем место в 1955–1956 гг.:
«Ассоциация, называемая орденом Приорат Сиона, действительно существовала в 1956 г. во Франции и преследовала весьма специфические цели. Она действовала открыто, была зарегистрирована в «Официальном журнале» и бесследно исчезла после событий во Франции в 1958 г., когда Плантар де Сен-Клер занял пост генерального секретаря комитета общественной безопасности. Эта новая организация, возникшая в 1956 г., отражала внутренний кризис в кругах достопочтенного ордена Sionis Prioratus (Приорат Сиона. — Пер.), основанного около 1099 г. в Иерусалиме. К ее [новой организации. — Лет.] созданию привели реформы, проведенные Жаном Кокто в 1955 г. и предусматривавшие отказ членов ордена от принципа анонимности. Тогда от членов ордена потребовали предоставить свидетельство о рождении и нотариально заверенный образец подписи. Возможно, это было необходимо… однако это явно ограничивало свободу».
Когда мы в 1981 г. впервые прочитали это заявление, имя лорда Блэкфорда, как и имена Антонио Мерцаджора и Гэйлорда Фримана, были нам абсолютно неизвестны. Недооценили мы и важность слов лорда Блэкфорда. Но очень скоро роль Блэкфорда и значение приписываемых ему слов стали для нас очевидными.
В процессе работы над этой книгой мы не делились информацией о ее содержании с представителями Приората Сиона, с которыми мы общались в тот период. Мы не могли предвидеть, какова будет их реакция, но имели все основания предполагать, что они вряд ли воспримут наши планы с симпатией. Дело в том, что информация, которой мы располагали, могла дезавуировать то, что Приорат Сиона никак не хотел бы предавать огласке. Мы вычислили даже нечто вроде графика, согласно которому Приорат Сиона осуществлял свои акции.
После того, как работа над книгой была завершена, нам, естественно, было крайне любопытно, какова же окажется реакция Приората. Мы даже в шутку просчитывали те юридические ответные акции, которые могут предпринять против нас Плантар, Шеризи и некоторые другие фигуры, претендовавшие на роль кровных потомков Иисуса. На чем они могут быть основаны? В чем нас могут обвинить? В клевете? Но является ли клеветой утверждение, что то или иное лицо — прямой потомок Иисуса? Если да, то в таком случае мы можем создать странный юридический прецедент. И в процессе разбирательства сделать понятие «Меровинг» расхожим будничным словом.
Первая реакция, полученная нами от Приората, была не только амбициозной, но и на удивление неуравновешенной. В 1979 г., когда мы впервые встретились с г. Плантаром, мы поддерживали контакт с писателем Жан-Люком Шомейлем, который, как он сам заявил, не был членом ордена. К моменту появления нашей книги г. Шомейль уже исчез с политической сцены, и роль представителя интересов приоров принял на себя другой литератор, Луи Вазар. Вазар побывал в гостях у одного нашего друга в Париже. Сразу предупредив, то он выражает мнение г. Плантара, Вазар заявил, что Плантар «удовлетворен». Но хотя Вазар вскользь похвалил нашу книгу, вскоре мы получили достаточно грубый отзыв в письме от Шеризи и гневную отповедь в послании от самого Плантара. Последний был особенно возмущен тем фактом, что мы якобы превратно истолковали его убеждения. В качестве девиза к его взглядам мы взяли фразу «Et in Arcadia Ego». На самом деле, как подчеркивал Плантар, за этими словами в оригинале следовали три точки: «Et in Arcadia Ego…». С одной стороны, его возражение можно было счесть смехотворной отговоркой. С другой оно давало нам весьма интригующий ключ. При наличии трех точек после нее эти загадочные слова, как отмечал Плантар, становились не законченной сентенцией, а началом фразы.
Разумеется, мы не собирались редактировать, исправлять или переделывать нашу книгу в соответствии с диктатом Приоров Сиона. С другой стороны, нам было нечего возразить Плантару, который привлек наше внимание к фактическим ошибкам и неточностям, допущенным нами в информации об ордене, чтобы мы могли исправить их в последующих переизданиях и/или публикациях на других языках. Более того, во время наших прежних встреч с Плантаром он нам весьма понравился, и мы не имели никакого желания вступать с ним в открытый конфликт. Наконец, нам хотелось сохранить прямой контакт с ним в интересах наших последующих исследований. Учитывая все это, мы решили пойти на дипломатический компромисс.
Как-то раз февральским вечером 1982 г. мы позвонили Плантару из Лондона. Учитывая резкий, разгневанный тон его письма, мы ожидали услышать от него такую же отповедь. К нашему удивлению, Плантар был искренне рад нашему звонку, и в его голосе звучали теплые интонации. Он вновь повторил те же претензии, но сделал это в дружелюбной, почти шутливой манере. Его письмо, по его словам, было формальным официальным документом, копии которого были разосланы другим видным членам ордена. Однако в личной беседе он был гораздо менее холоден. Затем, к пущем нашему удивлению, он посетовал, что его фотография вместе с сыном, помещенная в книге, не слишком удачна. Мы с готовностью согласились, пояснив, что этот снимок был сделан продюсером Би-би-си на одной из наших встреч с Плантаром в 1979 г. Плантар любезно предложил прислать более удачное фото для переизданий нашей книги. Как оказалось, даже Великий магистр ордена Приорат Сиона не лишен некоторого тщеславия.
В последующие два месяца мы несколько раз беседовали с Плантаром по телефону, а Луи Вазар поддерживал контакт с нашим агентом в Париже. Наконец, в конце марта, когда волна общественного внимания, вызванного появлением нашей книги, пошла на спад и у нас перестали то и дело брать интервью, мы решили отправиться в Париж и встретиться с Плантаром лично. Между тем в «Ньюсуик» была опубликована статья о нашей книге, содержащая выдержки из Жан-Люка Шомейля. Это весьма озадачило нас, поскольку Шомейль уже давно исчез с политической сцены. Что могло заинтересовать его в этом деле? От чьего имени или по чьему заданию он говорил? Луи Вазар уверил нас, что заявление Шомейля не стоит воспринимать всерьез. Господин Шомейль, патетическим тоном заявил он, больше не может говорить от имени Приората Сиона.
В середине апреля того же года мы встретились с Плантаром в Париже. Как обычно, он явился на встречу не один, а в сопровождении свиты, состоявшей из Луи Вазара и двух журналистов — Жан-Пьера Делу и Жака Бретиньи, авторов известного труда «Ренн-ле-Шато: секретная глава в истории Франции». Вряд ли стоит говорить, что Жан-Люк Шомейль на этой ветре-че не присутствовал. Когда мы спросили о нем, Плантар и Вазар заметно растерялись, смутились и пробормотали нечто невразумительное. Тем не менее в разговоре имя Шомейля все же было упомянуто. Мы узнали, что Шомейль получил и, видимо, пытался продать за внушительную сумму документы, предположительно изданные Приоратом Сиона, хотя нам не объяснили, что это за документы и каким образом они могли попасть в руки Шомейля. И, добавил г. Плантар, в тот самый вечер, когда мы позвонили ему, чтобы договориться о личной встрече, ему позвонил некий неизвестный, утверждавший, что он — один из нас, хотя было слышно, что он намеренно изменил голос. Позвонивший заявил, что он только что прибыл в Париж, и попросил Плантара встретиться с нами вечером того же дня в отеле. Поскольку мы только что говорили с ним из Лондона, Плантар не поддался на эту уловку. Однако, будучи заинтригован, он послал на встречу в отель двоих своих представителей. Но не успели они туда прибыть, как там уже оказалась полиция, отреагировавшая на некий анонимный телефонный звонок. Кто-то позвонил в участок и сообщил, что в отеле заложена бомба.
Мы были заинтригованы этим эпизодом. Не было ли связи между ложным звонком Плантару и звонком о бомбе? А если да, то какую цель преследовал позвонивший? Плантар предположил, что кому-то понадобилось сфотографировать его в момент разоблачения обмана. Но чего можно было этим добиться? Если у этого эпизода не было других составляющих, о которых мы не знали, он выглядел совершенно бессмысленным — этакая детская шалость, не причинившая никому вреда, а лишь одно беспокойство.
На нашей встрече в апреле 1982 г. Плантар выказал противоречивое отношение к нашей книге. В целом он поддержал ее и предложил внести некоторые исправления в ее французское издание. В то же время он не опроверг и не подтвердил наш вывод о том, что Меровинги и их потомство являются потомками Иисуса. По его словам, это заявление не подтверждается никакими свидетельствами. Все это было слишком давно и безвозвратно кануло в прошлое. Никаких достоверных генеалогий не сохранилось. К тому же у Иисуса были братья. Тем не менее он признал, что Меровинги имели иудейские корни и были потомками царского дома Давида.
Плантар также отверг наши утверждения о причастности Приората Сиона к современной политике. Приорат Сиона, заявил он, не имеет политических амбиций.
— Но разве он не проявлял подобные амбиции в прошлом? — спросили мы.
— В прошлом — да, — признал Плантар, — но не в наши дни. Сегодня Приорат Сиона преследует чисто философско-просветительские цели.
— Что же это означает? — поинтересовались мы. — Политика определяется философией или, наоборот, философия — политикой?
— Разумеется, политика определяется философией, — с иронической усмешкой заявил Плантар.
В нашей беседе можно выделить и два других фрагмента. Так, Плантар почти вскользь упомянул о том, что в годы войны эмиссары Генриха Гиммлера предлагали ему титул герцога Бретани, если он заключит сепаратный союз с Третьим рейхом. Однако Плантар отклонил это предложение. Вместо этого он, как мы знаем, выпустил курьезное издание под названием «Vaincre», которое получило название «Журнал Сопротивления», после чего он, по его словам, был арестован и подвергнут пыткам в гестапо. Но даже если допустить, что это правда, с какой стати ему предлагался титул герцога Бретани? Это утверждение на первый взгляд представляется абсурдным. Однако оно не совсем невероятно. Известно, что элита СС намеревалась создать вассальное государство, центром которого должно было стать средневековое герцогство Бургундское. Это государство должно было быть основано на номинальной рыцарской и феодальной иерархии и разделено на более мелкие вассальные владения в соответствии со старинными политическими границами и традиционным регионализмом. Остатки Франции должны были именоваться Галлией, а герцогство Бретань, видимо, занимало свое место в геополитических картах СС. Но почему титул герцога предлагался именно Плантару — это совсем другой вопрос.
Другой аспект, затронутый нами в разговоре с Плантаром в апреле 1982 г., представляется еще более запутанным. В беседе Плантар несколько раз упоминал о несвоевременности выхода нашей книги. По его мнению, книга вышла «не вовремя». Как нам было сказано, мы поторопились с ее изданием. «Момент, — трижды повторил в беседе Плантар, — был выбран неудачно». В этих рассуждениях слышалась горькая обида, как будто мы обязаны согласовывать свои планы с деятельностью приоров Сиона. Тем не менее, заключил Плантар, пытаясь обратить во благо сложившуюся ситуацию, наш труд будет весьма полезен, «когда придет его время».
— Когда же оно придет? — поинтересовались мы. На это мы не услышали конкретного ответа, а одни только общие фразы. Однако в ряде других бесед, например, во время телефонных разговоров с Плантаром и другими, нам не раз намекали, что в планах Приората Братства Сиона критическое значение имеет 1984 г. Нам посоветовали особо пристально следить за событиями во Франции в 1984 г. Однако никаких сколько-нибудь существенных акций со стороны Приората Братства Сиона не последовало. По крайней мере, в сфере публичной политики 1984 г. прошел вполне спокойно. Однако в сфере внутренней жизни Приората Сиона 1984 г. стал годом серьезного конфликта.
18БРИТАНСКИЕ КОНТАКТЫ
Исследования, кульминацией которых стал выход в свет книги «Святая Кровь и Святой Грааль», начались с попытки разгадать некую тайну, издавна связанную с деревушкой Ренн-ле-Шато, находящейся на юге Франции, у подножья Пиренеев. Именно там в 1891 г. приходский священник Беранже Соньер обнаружил целую коллекцию старинных пергаментов. Видимо, в результате этой находки он вскоре сделался сказочно богат, имея возможность свободно распоряжаться и тратить огромные суммы денег. На первый взгляд, резонно предположить — как поступили и мы, и другие авторы, затрагивавшие ту же тему, — что эти пергаменты навели Соньера на след несметных сокровищ. Действительно, есть основания считать, что Соньер, возможно, нашел сокровища Иерусалимского Храма, которые были захвачены римлянами в 70 г. н. э. и доставлены в Рим, где и хранились вплоть до разграбления Рима вестготами в 410 г. н. э., которые перенесли их в окрестности Ренн-ле-Шато.
Когда же мы более пристально занялись изучением этой темы, нам стало очевидно, что даже если Соньер действительно нашел некие сокровища, главным его открытием стала тайна — тайна, которая, как мы уже говорили, вышла на свет в глухой провинциальной деревушке и в ретроспективе повлияла на всю культуру Запада за последние два тысячелетия его истории.
В то же время оставался без ответа целый ряд интригующих вопросов. Некоторые из них имели прямое отношение к перга-ментам, найденным Соньером. Судя по всем версиям этой истории, которые нам доводилось слышать или читать как в официальных документах Приората Братства Сиона, так и во внутренних материалах ордена, Соньер нашел четыре пергамента. Три из них описаны достаточно подробно. Они часто цитируются как (1) генеалогия, датированная 1244 г., на которой стоит печать королевы Бланки Кастильской, матери короля Людовика IX. Эта генеалогия подтверждает существование потомков династии Меровингов; (2) продолжение генеалогии, охватывающее период с 1244 по 1644 г. На нем стоит дата «1644 г.», написанная рукой Франсуа-Пьера д’Отпуля, тогдашнего владельца Ренн-ле-Шато; и (3) так называемое «Завещание» Анри д’Отпуля, датированное 1695 г., содержание которого, как утверждают, представляет собой «государственную тайну» и потому никогда не предавалось огласке. Трудно понять, почему этим документам придается столь важное значение. Быть может, на обороте пергаментов были записаны какие-то другие сведения? Или же они содержат эксклюзивный материал помимо двух генеалогий и «завещания»?
Каков бы ни был ответ на эти вопросы, указанные выше три документа давно и часто цитируются. В то же время, в самом начале 1967 г., Приорат Братства Сиона организовал «утечку информации» о конкретном содержании двух из найденных Соньером пергаментов. Это были загадочные библейские тексты, якобы содержавшие зашифрованные сведения, которые часто воспроизводились в разного рода книгах по истории, журнальных статьях и телефильмах. Один из этих текстов представляет собой фрагмент Евангелия от Иоанна (Ин. 12, 1-12). Другой — перемешанные друг с другом строки Евангелий от Луки (Лк. 6, 1–5), Матфея (Мф. 12, 1–8) и Марка (Мк. 2, 23–28). В обоих фрагментах евангельские слова в концах строк намеренно переставлены, хотя иной раз и искажены. Над некоторыми буквами появились таинственные точки. Другие буквы слегка приподняты над соседними или специально написаны мельче других. Кое-где вставлены лишние буквы. После дешифровки текст Евангелия (в его французском варианте) излагает следующую информацию:
«А DAGOBERT II LE ROI ЕТ A SION EST СЕ TRESOR ЕТ IL EST LA MORT.
(ДАГОБЕРТУ II, КОРОЛЮ, И СИОНУ ПРИНАДЛЕЖИТ СОКРОВИЩЕ ЭТО, НО ОН МЕРТВ».
Что касается компилятивного текста, составленного из фрагментов Евангелий от Луки, Матфея и Марка, то в нем зашифрована более сложная информация. Он содержит более длинное послание:
«BERGERE PAS DE TENTATION QUE POUSSIN TENIERS GARDENT КА CLEF PAX DCLXXXI PAR LA CROIX ET CE CHEVAL DE DIEU J’ACHEVE DAEMON DE GARDIEN A MIDI POMMES BLEUES.
(ПАСТУШКА, A HE ИСКУШЕНИЕ. ПУССЕН, ТЕНИРС ХРАНЯТ КЛЮЧ. МИР 681. КРЕСТОМ И ЭТИМ БОЖЬИМ КОНЕМ Я ПОКОНЧУ — или УНИЧТОЖУ — ЭТОГО ДЕМОНСКОГО СТРАЖА. СИНИЕ ЯБЛОКИ.)»
В 1979 г., когда мы впервые встретились с Плантаром, мы узнали, что оба шифрованных текста на самом деле представляют собой фальшивки, сфабрикованные в 1956 г. маркизом де Шеризи для короткой телепередачи. Мы выразили сомнение в этом. Применявшиеся шифры показались нам не подходящими для этой цели, если не сказать — смешными. Плантар уверял, что эти фальшивки близко следуют оригиналам. Другими словами, они вовсе не были «состряпаны» Шеризи. Они были просто скопированы, и Шеризи лишь внес в них небольшие дополнения. И после того, как эти дополнения были убраны, остались лишь оригинальные тексты, найденные Соньером.
Но если эти два «библейских» текста аутентичны и если реально существуют три других пергамента — две генеалогии и «завещание» Отпуля, — получается, что общее число пергамен-тов составляет пять. И это при том, что Соньер, как считается, нашел только четыре пергамента.
Второй, еще более важный вопрос звучит так: какова дальнейшая судьба пергаментов. Согласно одному свидетельству, они были «приобретены по случаю» и затем оказались в руках международной лиги букинистов-антикваров, или, во всяком случае, некоторых лиц, которыми обычно считаются Роланд Стэнсмор и сэр Томас Фрэзер — представители лиги букинистов-антикваров. Согласно другому свидетельству, пергамен-ты были похищены из библиотеки одного парижского священнослужителя, небезызвестного аббата Эмиля Оффе, вскоре после его смерти в 1946 г. Затем пергаменты, по слухам, оказались в архивах мальтийских рыцарей. Во время наших первых бесед в ним Плантар подтвердил утверждение, содержащееся в целом ряде официальных источников приоров Сиона: документы (по крайней мере — в 1979 г.) находятся в сейфах банка Ллойд Интернэшнл в Лондоне. Но Плантар не знает, как они попали туда. Наконец, в другом таинственном добавлении, появившемся в «отредактированной» статье Джании Макджилливрэй, говорится, что пергаменты были изъяты из лондонских сейфов и помещены в сейфы одного парижского банка, расположенного по адресу Пляс де Мехико, 4. Если это правда, то пергаменты еще в конце 1979 г. возвратились во Францию. Однако нет никаких сведений, кто и как перенес их туда, кто имел к ним доступ и, наконец, кто отвечал за совершение секретной акции по перемещению пергаментов.
В ходе нашей встречи, состоявшейся 17 мая 1983 г., Плантар ответил на два важнейших вопроса, касающихся пергаментов Соньера, — и, в свойственной ему манере, вновь прибег к мистификации. Документов, найденных Соньером, по его словам, действительно было всего четыре. Три из них — это те самые документы, на которые так часто ссылаются исследователи, а именно: генеалогия, датированная 1244 г. и заверенная печатью Бланки Кастильской; генеалогия Отпуля, датированная 1644 г.; и «завещание» Отпуля, датированное 1695 г. Четвертый пергамент, по его словам, был тем самым оригиналом, на основе которого маркиз де Шеризи создал переработанную версию. По словам Плантара, на обеих сторонах листа рукописи имелось некое шифрованное сообщение. Кроме того, оба текста неким образом взаимодействовали друг с другом. Так, например, если лист рассматривать на просвет, возникал эффект взаимоналожения. Действительно, считается, что главным моментом «переработки» Шеризи явилось простое воспроизведение обеих сторон листа в качестве самостоятельных текстов, без соблюдения оригинальных пропорций.
Это, естественно, ставит тот же вопрос, с которым мы уже сталкивались ранее. Быть может, истинная важность трех найденных Соньером пергаментов заключается не в их содержании, а в том, что они несут некую иную информацию, заключенную в самом материале, на котором они были написаны? Что, к примеру, могло быть написано на обороте? Генеалогия рода Отпулей даже для людей, хорошо знавших их и их владетельные права на Ренн-ле-Шато, вряд ли вызвала тот скандальный интерес, которым сразу же были окружены находки. Что, если на обороте пергаментов было написано нечто другое?
Сохранились документальные материалы, подтверждающие, что генеалогия рода Отпулей, составленная в 1644 г., действительно была важным документом. Известно, что она была зарегистрирована 23 ноября 1644 г. чиновником по фамилии Картье, нотариусом городка Эспераза, находившегося неподалеку от Ренн-ле-Шато. Затем эта генеалогия на время исчезла, но в 1780 г. была обнаружена неким Жаном-Батистом Сио, нотариусом Эсперазы. По неясным причинам он счел ее настолько важным документом, что отказался вернуть ее владельцам — Отпулям. Он заявил, что это — документ, «имеющий большие последствия», и он не может отдать его в другие руки. После этого нотариус начал разъезжать по стране, показывая пергамент лично всем чиновникам, достойным ознакомиться с ним, но настаивая, чтобы документ был непременно возвращен в его сейф. Со временем в отношении этого документа стала употребляться фраза «государственная тайна». А через некоторое время генеалогия вновь исчезла. Или, что более вероятно, грозные события французской революции потребовали надежно спрятать ее. Есть свидетельства, что представители следующих поколений рода Отпулей знали о ее существовании и неоднократно пытались найти ее, по их попытки закончились неудачей.
Плантар решительно отказался комментировать пергамен-ты с генеалогией Отпулей или генеалогию 1244 г., заверенную печатью Бланки Кастильской. Он высказал предположение, что четвертый пергамент, найденный Соньером, содержал два шифрованных библейских текста, по одному на каждой стороне листа. Но затем, без всякой преамбулы, он неожиданно вытащил из своего портфеля и положил на стол перед нами два обвязанных ленточками и скрепленных печатями документа. Текст, который мы прочли в них, сразу же перенес вопрос о пергаментах из области гипотез и домыслов во вполне конкретную плоскость и, более того, на территорию Британии.
Документы, которые Плантар показал нам и фотографии которых любезно предоставил, представляли собой два нотариально заверенных свидетельства. Первое из них, датированное 5 октября 1955 г., представляло собой копию запроса консульства Франции в Лондоне о разрешении вывоза из страны трех пергаментов: генеалогии 1244 г. с печатью Бланки Кастильской, генеалогии 1644 г., составленной Франсуа-Пьером д’Отпулем и «завещания» Анри Отпуля, датированного 1695 г. Текст запроса гласил:
«Я, Патрик Френсис Джордан Фриман, общественный нотариус… удостоверяю… что подпись «Р. С. Наттинг», находящаяся в нижней части прилагаемого запроса, действительно является подписью капитана Рональда Стэнсмора Наттинга…»
Фриман также документально подтвердил, что он официально заверяет подлинность приложенного свидетельства о рождении Фримана, хотя свидетельство о рождении, представленное вместе с фотографией, принадлежало не капитану Наттингу, а виконту Фредерику Аезерсу.
Тогда имя Аезерса нам ни о чем не говорило. Однако было ясно, что капитан Наттинг — это тот самый человек, имя которого фигурировало в сокращенном виде (Рональд или Рональд Стэнсмор) в целом ряде источников. Так, например, в 1981 г. маркиз де Шеризи в процитированном выше пассаже упоминает о «капитане Роберте Стэнсморе из британской Интеллидженс Сервис», который, представившись «респектабельным юристом», приобрел пергаменты Соньера предположительно от имени международной лиги букинистов-антикваров. В том же абзаце есть упоминание о
«заявлении с требованием признать их права как потомков Меровингов, которое подали в 1955 и 1956 гг. сэр Александр Эйкман, сэр Джон Монтэгю Броклбэнк, майор Хью Марчисон Кловс и еще девятнадцать персон в контору П. Ф. Д. Фримана, королевского нотариуса».
На первой странице документов, которые показал нам Плантар, стоял заголовок «Запрос в генеральное консульство Франции». В нижеследующем тексте упоминаются трое англичан: достопочтенный виконт Аезерс, родившийся 21 ноября 1883 г. в Лондоне; майор Хью Марчисон Кловс, родившийся 27 апреля 1885 г. в Лондоне, и капитан Рональд Стэнсмор Наттинг, родившийся 3 марта 1888 г. в Лондоне. Эти три джентльмена обратились в генеральное консульство Франции за разрешением на вывоз из страны
«… трех пергаментов, ценность которых установить невозможно, с целью исторического исследования для мадам Джеймс, проживающей во Франции и Мантазельсе (Од). Она вступила в законное владение означенными пергаментами по праву наследства от своего дяди, аббата Соньера, кюре Ренн-ле-Шато (Од)».
Далее следует детальное описание предметов, о которых идет речь: генеалогии 1244 г., генеалогии 1644 г. и «завещания» 1695 г. Затем в тексте сказано следующее:
«Эти генеалогии содержат доказательства прямого происхождения по мужской линии от Сигиберта IV, сына Да-гоберта II, короля Австразии, через Дом Плантаров, графов Реды; означенные генеалогии не подлежат воспроизведению ни в какой форме».
Текст заверен подписями виконта Аезерса, майора Кловса и капитана Наттинга. В верхней части листа стоят штамп и печать генерального консула Франции Оливье де Сен-Жермена, датированные 25 октября 1955 г. Однако на самом деле всё, что удостоверил Сен-Жермен, — это подлинность подписи и печати нотариуса П. Ф. Д. Фримана.
Планар представил нам и другие документы, аналогичные первым, но датированные следующим годом. В них фигурируют другая, в своем роде августейшая персона, свидетельство о рождении которой также прилагалось. Это было свидетельство о рождении Раунделла Сесила Пальмера, графа Селборна. На первой странице свидетельства говорилось, что Патрик Фриман, нотариус, сотрудник нотариальной конторы Джон Ньюмэн и сыновья, расположенной по адресу Клементс Лейн, 27, Ломбард-стрит, в Лондоне, удостоверяет, что подпись, находящаяся в нижней части прилагаемого запроса, действительно является подписью лорда Селборна, начертанной им собственноручно в присутствии нотариуса. Этот документ был датирован 23 июля 1956 г. Под подписью г. Фримана стояли штамп и печать генерального консула Франции в Лондоне, которым на этот раз спустя год был не Оливье де Сен-Жермен, а некий Жан Жийро. Рядом с его подписью и печатью стояла дата. — 29 августа 1956 г.
На обороте документа стояли слова «третья копия», что указывало на существование как минимум двух других. Подзаголовок гласил: «Запрос к генеральному консулу Франции в Лондоне о задержании трех пергаментов». В нижеследующем тексте лорд Селборн, «родившийся 15 апреля 1887 г. в Лондоне», сообщал, что он переадресовывает запрос, поступивший из конторы общественного нотариуса Патрика Фримана, генеральному консулу Франции по поводу задержания неких французских документов. Затем лорд «под свое честное слово» перечисляет документы, о которых идет речь. В соответствии с пожеланием мадам Джеймс, которая «подарила» их, лорд Селбурн подтверждал, что эти документы, после двадцатипятилетнего перерыва, должны быть переданы г. Пьеру Плантару, графу Реды и графу де Сен-Клер, родившемуся 18 марта 1920 г. Если же г. Плантар откажется принять документы, их следует передать в Национальный архив Франции.
В следующих параграфах лорд Селборн заявлял, что документы, о которых идет речь, переданные капитаном Наттингом, майором Кловсом и виконтом Аезерсом международной лиге букинистов-антикваров, расположенной по адресу Грейт Рассел-стрит, 39, в Лондоне, были «в тот же день» помещены в сейфы банка Ллойд Юрэп Лимитед. Внизу документа стояла подпись лорда Селбурна.
На основании этих нотариально заверенных документов складывается общая картина событий. В 1955 г. виконт Лезерс, майор Кловс и капитан Наттинг, по всей видимости, приобрели три из четырех пергаментов, найденных в 1891 г. Соньером. Эти пергаменты, как считается, были получены от племянницы Соньера, мадам Джеймс, жившей тогда в родной деревне Соньера — Монтазельсе, находящейся неподалеку от Ренн-ле-Шато. Был направлен запрос (на который, вероятно, был получен положительный ответ) о разрешении вывоза этих пергаментов в Англию. 5 октября 1955 г. трое англичан присутствовали в конторе нотариуса Патрика Фримана, где и был нотариально заверен их запрос, а если не сам запрос, то нечто, имеющее к нему прямое отношение, например — свидетельства о рождении и подписи.
В 1956 г. лорд Селборн захотел получить разрешение оставить эти пергаменты в Англии. Его запрос вновь был оформлен 23 июля в нотариальной конторе Патрика Фримана и 29 августа заверен подписью генерального консула Франции в Лондоне. Эти пергаменты, первоначально хранившиеся в здании международной лиги букинистов-антикваров, затем были перемещены в сейфы Ллойд Банк Юрэп Лимитед. Через двадцать пять лет, то есть в 1980 или 1981 гг., они должны были быть возвращены Пьеру Плантару де Сен-Клеру, или, если он не пожелает принять их, переданы в собственность правительства Франции.
С самого начала наших исследований тайны Ренн-ле-Шато нам встретились упоминания о двух англичанах, которые якобы приобрели пергаменты Соньера. Как было сказано выше, имена этих джентльменов — сэр Томас Фрезер и капитан Роланд или Рональд Стэнсмор, который, как теперь установлено, носил имя капитан Рональд Стэнсмор Наттинг. Путаница с именем Наттинга свидетельствует, что источники, организовавшие «утечку информации», либо сами не знали правильный вариант, либо пользовались недостоверными источниками.
В 1981 г. в отредактированном тексте статьи Джании Макджиллврэй нам встретилось еще одно английское имя — лорд Блэкфорд. В том же 1981 г. список англичан, причастных к этой истории, пополнил маркиз де Шеризи. Благодаря материалам, предоставленным нам маркизом де Шеризи, мы узнали имена сэра Александра Эйкмана, сэра Джона Монтегю Броклбэнка и майора Хью Марчисона Кловса, которые, вместе с девятнадцатью другими лицами, «подали заявление с требованием признать их права как потомков Меровингов, которое они подали… в контору П. Ф. Д. Фримана, королевского нотариуса».
И вот сегодня, в 1983 г., после того, как Плантар показал нам эти документы, роль по меньшей мере некоторых из этих лиц приобретает более конкретные, узнаваемые очертания. Более того, прояснилась путаница вокруг имени Наттинга. Мало того, появились еще два новых имени — виконт Фредерик Лезерс и граф Селборн. Из ряда источников мы выяснили имена восьми англичан, которые неким образом причастны к перга-ментам, найденным аббатом Соньером. Это Фрезер, Наттинг, Эйкман, Броклбэнк, Кловс, Блэкфорд, Лезерс и Селборн. Кроме них, был еще нотариус П. Ф. Д. Фриман. И — ссылка еще на девятнадцать персон.
Кто же были эти люди? Какова природа их активного интереса к пергаментам, найденным в 1891 г. в Ренн-ле-Шато? Почему эти пергаменты могли оказаться столь важными для этой группы англичан? Наконец, как нам быть с предположениями насчет шпионажа и участия представителей разведывательных служб? Напомним, что Наттинг прямо назван сотрудником британской Интеллидженс Сервис, а Фрезер — «высокопоставленный представитель Букингема». (В переводе с французского под этим словом, видимо, имеется в виду Букингемский дворец.) Фрезер получил дворянство и титул рыцаря в 1947 г. Его деятельность, насколько мы можем судить, ограничивалась по большей части миром бизнеса. Помимо прочих постов, он занимал пост директора страховой компании «Норт Бритиш энд Меркантайл Иншуранс».
Бывший капитан ирландских гвардейцев, Наттинг также хорошо проявил себя в бизнесе, особенно в сфере морских перевозок и банковского дела. Он служил в составе совета директоров по меньшей мере в четырнадцати компаниях, в том числе — в фирмах «Артур Гиннес» и «Гардиан Эшуранс». Он занимал пост председателя совета директоров компании «Бритиш энд Айриш Стим Пакет Компани». Вплоть до 1929 г. он возглавлял Ирландский банк. По словам одного из своих деловых партнеров, с которым мы беседовали лично, он работал на службу MI5.
Сэр Александр Эйкман занимал пост председателя совета директоров EMI с 1946 по 1954 г. и сыграл важную роль в создании «Индепендент Бродкастинг». В числе компаний, членом совета директоров которых он состоял, можно назвать такие фирмы, как «Данлоп» и «Гардиан Эшуранс».
Как и Наттинг, сэр Джон Броклбэнк занимался морскими перевозками, а также работал в страховом бизнесе. Кстати, его предки занимались морскими грузоперевозками на протяжении двух веков, а сам он был председателем совета директоров компании «Кьюнард». Кроме того, он бы председателем ливерпульской ассоциации судовладельцев и занимал директорские посты сразу в двух страховых компаниях, одна из которых была филиалом «Гардиан Эшуранс».
Майор Хью Марчисон Кловс служил на семейном печатном предприятии «Уильям Кловс и сыновья», специализировавшемся на печатании Библий. В числе компаний, в которых майор Кловс занимал пост директора, была и уже знакомая нам «Гардиан Эшуранс».
Перед Второй мировой войной виконт Фредерик Лезерс считался видным международным специалистом в области морских грузоперевозок. В годы войны он был близким другом Уинстона Черчилля и занимал пост министра военного транспорта — пост, на котором его познания в области грузоперевозок оказались особенно полезными. Он принимал активное участие в планировании технического обеспечения высадки союзных войск в Нормандии. В числе компаний, в которых он занимал директорские посты, были Р&О, «Нэшнл Вестминстер Банк» и «Гардиан Эшуранс».
В годы Первой мировой войны Глин Мэйсон, барон Блэкфорд, командовал разными соединениями в корпусе генерала Алленби в Палестине. С 1922 по 1940 г. он был членом парламента от партии консерваторов. Во время Второй мировой войны он командовал корпусом ополчения. Впоследствии он был вице-спикером и палате лордов. Кроме того, барон Блэкфорд был председателем совета директоров в «Гардиан Эшуранс».
Как и виконт Аезерс, граф Селборн был близким личным другом Черчилля и наверняка сотрудничал с Аезерсом. С 1942 по 1945 г. он занимал пост министра военной промышленности и в этом качестве тесно сотрудничал с сэром Уильямом Стивенсоном, «человеком по прозвищу Неустрашимый» (1). Главной функцией министерства Селборна было всемерное противодействие попыткам врага завладеть любыми материалами и сырьевыми ресурсами для использования их в военных целях. Более того, на посту министра военной промышленности был и главой SOE — службы специального назначения, — которая засылала агентов-диверсантов на оккупированные территории, где те устанавливали контакты с бойцами Сопротивления, намечали цели для совместных рейдов с воздуха, саботажа и подрыва транспортных путей противника. SOE работала в тесном контакте с американской OSS — предшественницей ЦРУ. А рядом, за углом от штаб-квартиры SOE, на Бейкер-стрит, 64, находилась тайная лондонская резиденция спецагентов «Свободной Франции», которая также находилась в ведении и под эгидой Селборна.
Многие люди из числа персонала SOE были видными фигурами в банковском деле, морских грузоперевозках, журналистике и страховом бизнесе. На своем посту в годы войны лорд Селборн был вынужден поддерживать доверительные контакты со страховыми компаниями. По словам сэра Уильяма Стивенсона,
«если вы имеете доступ к архивам страховых компаний, вы сможете увидеть детальный анализ слабых сторон в любой производственной сфере или горно-добывающей индустрии. Страховые компании могут разориться в результате крупной аварии, и поэтому они нанимают на работу экспертов, способных выяснить потенциально опасные направления. Их отчеты — это настоящие инструкции для саботажников».
Сэр Колин Габбинс, последний исполнительный директор SOE, стремился окружать себя знатоками страхового бизнеса: «В мирное время они разбирают претензии об ущербе от разных предприятий. Поэтому они знают, как вывести машину из строя, и притом быстро».
После войны лорд Селборн начал все более активно проявлять интерес к религиозным вопросам, к отношениям между церковью и государством, а также к практике рукоположения клириков и епископов, существующей в англиканской церкви. Вскоре он возглавил в палате лордов Комитет по взаимодействию Церкви и мирян. В конце 1950-х гг. его политические взгляды стали весьма консервативными — настолько, что его называли то мракобесом, то душевнобольным, а то и тем и другим. В 1956 г., например, он внес на рассмотрение палаты лордов билль о надзоре за прессой, целью которого было добиться, чтобы вся британская печать соответствовала стандартам и взглядам «Таймс» образца мая того же года. По словам его дочери, с которой мы встречались лично, он считал себя «бойцом, сражающимся в арьергарде империи». Это вполне соответствовало роялистским (монархическим) настроениям, получившим тогда широкий размах в континентальной Европе. Его дочь отметила также, что лорд проявлял глубокий интерес к генеалогии и часто совершал поездки на Пиренеи. В числе его служебных обязанностей был и пост директора в «Норт Бритиш энд Меркантайл Иншуранс Компани» — той самой, в которой директором служил и сэр Томас Фрезер.
Быть может, лорд Селборн узнал некую важную информацию о пергаментах Соньера благодаря деятельности своей организации во Франции в годы войны? В конце концов, Плантар и Приорат Сиона, как считается, участвовали в движении Сопротивления или, во всяком случае, активно помогали генералу де Голлю по другим каналам. Если это правда, то Селборн, несомненно, установил контакты с ними, и SOE практически наверняка вышла на связь с ним. Подобные контакты вполне могли осуществляться через Андре Мальро, игравшего весьма важную роль в деятельности движения Сопротивления, которое в годы войны поддерживало контакт с британскими разведывательными службами и системой организованного саботажа. Более того, брат Андре Мальро служил в SOE и, как принято считать, занимал весьма высокий пост в ордене Приорат Братства Сиона. Но с какой стати лорд Селборн мог вновь проявить интерес к Приорату Сиона спустя десять лет после окончания войны?
В причастности к этим акциям англичан, имена которых мы уже упоминали, просматривается определенная закономерность. Между большинством из них существовали документально подтвержденные связи, а между остальными подобные связи вполне возможны. Некоторые участвовали не только в военном планировании на самом высоком уровне, но и в секретных операциях того или иного рода. Все восемь занимались морскими грузоперевозками и/или страховым бизнесом. Двое — Селборн и Фрезер — занимали посты директоров в «Норт Бритиш энд Меркантайл Иншуранс». Остальные шестеро входили в состав руководства «Гардиан Эшуранс» (сегодня — «Гардиан Ройал Иксчейндж Эшуранс»): четверо — в качестве директоров, один — на посту председателя совета директоров и один — в качестве директора компании-филиала.
Но эта закономерность лишь выдвигает дополнительные вопросы. Чем, к примеру, занималась «Гардиан Эшуранс» в 1955–1956 гг.? Быть может, служила ширмой или фасадом для осуществления каких-то тайных операций? Или же некоторые руководители использовали ее в качестве ширмы и прикрытия? Чем занимались те же Фрезер и Селборн, которые формально не имели отношения к «Гардиан Эшуранс»? С какой стати восемь человек, все как один занимавшие посты директоров в транспортных и страховых компаниях, вдруг проявили активный интерес к генеалогиям, подтверждающим легитимность претензий потомков Меровингов на престол Франции? Быть может, объяснение этого кроется во французских или даже англо-французских интересах тех лет?
Что и говорить, это было весьма неспокойное время. Годом раньше, в мае 1954 г., французский корпус в Индокитае потерпел поражение при Дьен-Бьен-Фу. Внутренняя обстановка во Франции была нестабильной, характеризуясь широким спектром — от краха государственной администрации и серии государственных переворотов до гражданской войны, призрак которой уже начинал маячить на горизонте. В начинающемся 1950 г. более 20 тыс. французских солдат и офицеров были направлены в Алжир, и ситуация угрожала выйти из-под контроля. Отраженные волны эскалации кризиса в Северной Африке начали возвращаться во Францию. Тем временем Великобритания все активнее втягивалась в ситуацию на Кипре, на котором в 1955 г. было официально объявлено чрезвычайное положение. В том же году Уинстон Черчилль был смещен со своего поста, и премьер-министром стал Энтони Иден. В июле 1956 г. Насер[168] объявил о национализации Суэцкого канала. В октябре того же года вспыхнуло антисоветское восстание в Венгрии, подавленное в результате ввода советских войск. Менее чем через месяц разразился Суэцкий кризис и войска Великобритании и Франции при участии Израиля вторглись в Египет.
В то же время шли и другие процессы, не имевшие публичной огласки и носившие в 1955–1956 гг. закулисный характер. Так, например, в январе 1957 г. был раскрыт заговор группы французских офицеров, стремившихся захватить часть территории Алжира. Создавались первые планы будущего ЕЭС, завершившиеся подписанием в 1957 г. Римского договора.
Наконец, надо отметить, что 1956 г., по-видимому, стал решающим для внутренней борьбы в ордене Приорат Братства Сиона. В 1956 г. эти интриги впервые получили «публичную огласку» и были зарегистрированы в «Официальном журнале» во Франции. В том же году в Национальную библиотеку начали открыто поступать материалы, связанные с деятельностью ордена.
Не могла ли сделка, в итоге которой пергаменты Соньера оказались в Англии, быть связана с некоторыми событиями тех лет, в частности с развитием ситуации во Франции и акциями Приората Сиона? А если да, то с какими и каким образом? Как далеко простиралась эта связь? Быть может, пергаменты Соньера были переправлены в Англию для того, чтобы спасти их от чьих-то опасных рук? А если да, то от чьих? Чтобы использовать в неких целях? Но в каких именно? Или, наоборот, чтобы гарантировать, что эти пергаменты не будут использованы в нежелательных целях? Если это правда, то что конкретно из этого следует? От чьего имени действовали Селборн, Наттинг, Аезерс и их коллеги? Быть может, они действовали исключительно в личных интересах — интересах ученых-антикваров, стремившихся заполучить в свои руки старинные пергаменты для чисто научного их изучения? Или в этом деле замешаны официальные круги, вершащие международную политику на самом высоком уровне?
Если вспомнить об их деятельности в годы войны, неудивительно, что спустя десять лет Селборн, Наттинг, Аезерс и их коллеги по-прежнему сохраняли связи с разведывательными спецслужбами, а также сотрудничали в государственных коммерческих структурах. Вполне могли существовать и некие формальные структуры, действовавшие вне рамок разведок. В самом конце войны Колин Габбинс из SOE создал ассоциацию членов бывших опергрупп SOE. Это было нечто большее, чем обычная организация ветеранов. Ее цель заключалась в том, чтобы создать связи, благодаря которым в случае возникновения чрезвычайных ситуаций в будущем люди, обладающие специальным опытом и знаниями, могли быстро и легко установить контакт друг с другом. Андре Мальро, брат которого, Ролан, был агентом SOE, создал аналогичную структуру во Франции. В 1947 г. он организовал некую ассоциацию, имевшую черты тайной армии — RPF (РПФ), или Собор народа Франции, — чтобы упрочить позиции де Голля и пресечь попытки коммунистов захватить власть в стране. РПФ формировался в первую очередь из бывших бойцов Сопротивления. В 1958 г. эта структура превратилась в Ассоциацию в поддержку генерала де Голля, целью которой было устранение препятствий, которые могли возникнуть на пути возвращения де Голля к власти в том же году. Ассоциация, организованная Мальро, работала в тесном контакте с Комитетом общественного спасения Франции, который также сыграл важную роль в возвращении де Голля к власти. Генеральным секретарем этого комитета был Пьер Плантар. В 1962 г. организация Мальро, состоявшая в основном из бывших бойцов Сопротивления, была переименована в Объединение в поддержку Пятой республики. Если Андре Мальро действительно, как утверждают многие, был членом ордена Приорат Братства Сиона, он сам и его организация, по всей видимости, были проводниками интересов Приората Сиона в Англии. Следовательно, вполне могли существовать контакты между организациями бывших членов SOE, созданными Мальро и Габбинсом. А от Габбинса оставался всего один шаг до Селборна.
В любом случае мы в наших исследованиях очень скоро обнаружили убедительные свидетельства действий таинственных закулисных сил. Эти силы не ограничивались одними приорами Сиона. Нам становилось все труднее не заподозрить в этом участие тех или иных секретных служб — Великобритании, Франции и, возможно, даже Соединенных Штатов.
Прежде чем делать какие-либо выводы, нам, естественно, пришлось проверить аутентичность нотариально заверенных документов и попытаться выяснить как можно больше об обстоятельствах сделки 1955 г., в итоге которой пергаменты Соньера оказались в Англии. Информация, которой мы располагали, допускала несколько вариантов развития событий. Оставалось только методично проверить их все.
Одним из вариантов был Ллойд Банк Интернэшнл, где, согласно документу, нотариально оформленному в 1956 г. и заверенному подписью лорда Селборна, хранились пергаменты Соньера и откуда, согласно информации, полученной нами в 1981 г. от маркиза де Шеризи, они были впоследствии перемещены в сейфы одного парижского банка. Это дало нам весьма ценные сведения.
Во-первых, фирма нотариуса Патрика Фримана оказалась той самой фирмой, которой пользовался при оформлении сделок и Ллойд Банк Интернэшнл. Если интересующая нас сделка действительно предусматривала перевод документов в сейфы и оформлялась через нотариальную контору, то очень вероятно, что этой конторой была контора Фримана.
Во-вторых, другая важная информация, полученная благодаря нашим контактам, заключалась в том, что Ллойд прекратил предоставлять депозитные сейфы в 1979 г. — том самом году, когда, по словам Шеризи, пергаменты были возвращены во Францию. После 1979 г. в Ллойд осталось только охраняемое помещение, в котором можно было хранить конверты. Видимо, после того, как банк объявил об изменении своей политики, многие люди предпочли забрать свои ценности. То же самое, вероятно, произошло и со свитками. Если они хранились в Ллойд, в 1979 г. их пришлось забрать. Но проверить это было невозможно, поскольку мы не знали, на чье имя — реальное или вымышленное — они были зарегистрированы. (2)
В документе от 1956 г., заверенном подписью лорда Селборна, говорилось, что пергаменты первоначально хранились в сейфе международной лиги букинистов-антикваров. В ходе предыдущего исследования мы специально изучали вопрос о деятельности этой лиги, и теперь наши изыскания мало что добавили к этому. В документе от 1956 г. был указан адрес лиги: Грейт Рассел стрит, 39, то есть прямо напротив Британского музея. В 1956 г. по этому адресу находился книжный магазин «Генри Стивенс и сын». В те годы этот магазин служил и офисом британского филиала международной лиги букинистов-антикваров. Увы, этот след никуда не привел.
Персонал французского консульства выразил готовность помочь нам. Мы показали вице-консулу фотоснимки документов. Она подтвердила, что, насколько она может судить, официальная печать и подпись Жана Жийро на документе 1956 г. являются подлинными. А вот подпись на документе 1955 г. ей незнакома. Однако непродолжительная проверка показала, что Оливье де Сен-Жермен, имя и подпись которого стояли на документе, действительно состоял в те годы в штате консульства, и госпожа вице-консул не видела оснований сомневаться в подлинности его подписи. С другой стороны, она сочла странным, что консульство занималось подобными вопросами. Обычно, пояснила она, подобные акты о перемещении старинных манускриптов должны получать визу не в консульстве, а в министерстве культуры в Париже.
По нашей просьбе вице-консул согласилась выяснить, имели ли место во французском консульстве в 1955–1956 гг. какие-либо важные совещания с участием указанных лиц. К сожалению — и это стало темой нашего специального исследования — записи, относящиеся к тому периоду, давно уничтожены. Таким образом, у нас не осталось надежды напасть на след сделки, совершенной более четверти века назад.
И французское консульство, и сейфы Ллойд, лига букинистов-антикваров — все эти факты представлялись вполне вероятными, да и другие свидетельства подтверждали подлинность нотариально заверенных документов. Казалось, само время позаботилось о том, чтобы лишить нас и дополнительных фактов, и решающих доказательств. Материалы по этой тематике поступали к нам ровно в таком количестве, чтобы исключить всякую возможность их проверки. Быть может, кто-то умело замел следы или же это — неизбежное следствие минувших лет?
Патрик Д. Фриман, человек, который нотариально оформил эти документы, по-прежнему работал в своей конторе, и мы взяли у него интервью. Внимательно осмотрев цветные фото документов, г. Фриман был весьма удивлен. Бумага, похоже, была его. Печать — решительно его, как и подпись и, по всей видимости, пишущая машинка. Документы явно были оформлены в его конторе. Но он не помнит никаких сделок о пересылке пергаментов из Франции в Англию.
Вскоре после этого мы вновь встретились с г. Фриманом. На этот раз он успел проверить свои бумаги и установил, что 5 октября 1955 г. в его конторе была оформлена сделка в присутствии Наттинга, Кловса и Лезерса — людей, чьи подписи стояли под документом, датированным этим числом. Судя по записи, Фриман поставил свою подпись и печать под каждым экземпляром документа и подтвердил, что подписи — подлинные. Такова была обычная практика в те времена, пояснил он нам. В 1955 г. правительство Франции приняло закон, согласно которому всякий, кто является официальным представителем страховой компании во Франции, обязан предоставить свою нотариально заверенную подпись. Таким образом, г. Фриман мог подтвердить, что по крайней мере одна часть интересующего нас документа, — а именно его нотариальная печать и подпись — являются подлинными. Однако в записях Фримана ничего не говорилось о чем-либо, имеющем касательство к пергаментам Соньера, изложенным в них генеалогиям или ввозу эти документов в Англию.
Далее Фриман подтвердил, что 23 июля 1956 г., в день нотариального оформления второго документа, в его конторе действительно была заверена сделка с участием лорда Селборна. Но и в этом случае оказалось, что записи фиксируют лишь акт удостоверения подлинности подписи. И вновь — ни слова о чем-либо еще.
Фриман выразил растерянность и недоумение по поводу всего, что касалось этих документов: запроса от 1955 г. о разрешении на ввоз пергаментов в Англию и запроса от 1956 г. о разрешении оставить их в Англии на двадцать пять лет. Это полная нелепица, заявил он. У него прекрасная память, заметил он, особенно — на столь необычные сделки, как эта. Он также сообщил, что у него хранятся копии всех документов, оформленных в его конторе. Он признал, что он лично оформлял лишь часть документов. Однако ни его записи, ни память не могут сообщить нам более ничего интересного.
Мы оказались в тупике. С одной стороны, Фриман признал, что интересующие нас документы были оформлены в его конторе, на его бумаге, на его пишущей машинке и заверены его печатью. С другой, он решительно отрицал, что ему что-либо известно по этому предмету, настаивая, что его участие ограничилось печатью, удостоверяющей подлинность подписей каждого из участников сделки. Мы допускали возможность того, что его каким-то образом могли обмануть, ну, например, попросили заверить нечто малозначительное с тем, чтобы впоследствии напечатать на обороте листа более важный документ. Однако это предположение выглядело малоубедительным. Текст, в котором говорилось о пергаментах, был напечатан на той же пишущей машинке, что текст, подлинность подписей под которым г. Фриман заверил своей печатью. Так же маловероятно, что в машинку мог быть вставлен другой лист без нарушения цельности печати нотариуса. Но каким же образом наиболее важная часть текста была добавлена задним числом? То, что казалось всего лишь интригующей проблемой, на поверку получило гипертрофированные пропорции.
Итак, мы проверили информацию, полученную от Ллойд Банка, лиги букинистов-антикваров, французского консульства и Патрика Фримана. Осталось проверить саму «Гардиан Эшуранс» — компанию, членами совета директоров которой были многие из фигурантов нашей истории. В 1968 г. прежняя «Гардиан Эшуранс Компани» объединилась с «Ройял Иксчейндж», в результате чего возникла структура, именуемая сегодня «Гардиан Ройял Иксчейндж Эшуранс Компани». В октябре 1983 г. мы имели встречу с секретарем компании и показали ему фотографии документов, а также подписи бывших директоров его компании. Не стоит и говорить, что он был крайне удивлен и предложил нам побеседовать с бывшим заместителем председателя совета директоров, Эрнестом Бигландом, который в 1955 и 1956 гг. занимал пост секретаря компании.
Мы условились с Бигландом о встрече. А тем временем мы переговорили с исполнительным директором компании. По его словам, он читал нашу предыдущую книгу, был в курсе дела и решил воспользоваться возможностью помочь нам. Он обещал лично проверить старые документы компании. Они позволили выявить интереснейший факт. Оказывается, в тот самый день, когда был оформлен интересующий нас документ, то есть 5 октября 1955 г., состоялось незапланированное заседание совета директоров «Гардиан Эшуранс».
Через несколько дней «Гардиан Ройял Иксчейндж Эшуранс» предоставила нам фотокопии журнала заседаний директоров за осень 1955 г., включая и 5 октября — тот самый день, когда состоялось незапланированное заседание. На фотокопиях хорошо видны подписи директоров компании, поскольку они расписывались в журнале перед началом заседания. В верхней части листа стояла подпись председателя — лорда Блэкфорда. Ниже находились подписи виконта Аезерса, майора Кловса и капитана Наттинга. К нашему изумлению, все эти подписи не совпадали с теми, что стояли на нотариально заверенных документах. Они даже отдаленно не походили на них и не были неудачными имитациями. Они были совсем другими!
Мы были заинтригованы. Наши изыскания, и притом — самым неожиданным образом, получали иное направление, а их объектом становилось то, что не поддавалось логическому объяснению. Итак, что же получается? Являются ли нотариально заверенные документы фальшивками, или же они подлинные? Если это фальшивки, то какова их цель? И потом, почему они сделаны столь небрежно? Когда хотят подделать подпись, обычно стремятся воспроизвести ее возможно ближе к оригиналу, создать нечто вроде факсимиле. Никому и в голову не приходит ставить подпись, абсолютно непохожую на оригинал. Естественно, было бы нетрудно найти оригиналы подписей, например в налоговой инспекции, в годовых отчетах «Гардиан Эшуранс», в других общедоступных источниках. Если же подписи на документах действительно представляют собой фальшивки, почему Патрик Фриман обошел молчанием этот факт? Ведь он, напротив, подтвердил, что именно в те дни, которые указаны в документах, он лично удостоверял подлинность подписей на них.
Таким образом, если эти документы фальшивки, кто мог сфабриковать их? И ради чего? Кто был ответственным за выбор именно этой группы англичан? Можно ли считать чистой случайностью тот факт, что многие из них были связаны с компанией «Гардиан Эшуранс», или же эти связи между ними имели для фальсификатора особое значение?
В феврале 1984 г. мы встретились с Эрнестом Бигландом, бывшим секретарем компании «Гардиан Эшуранс». На Бигланда вся эта история произвела сильное впечатление. Более того, он усматривал в ней некий скрытый смысл или, во всяком случае, она не казалась ему совершенно необъяснимой.
Прежде всего, он, в отличие от нас, не был склонен сразу же подозревать подлог или подделку. Он спокойно отнесся к несовпадению подписей в журнале присутствия директоров и на нотариально заверенных документах. Подобные несовпадения, заявил он, еще ни о чем не говорят. Люди, занимающие такие посты, часто пользуются не одной, а несколькими подписями. На простых накладных и прочей повседневной документации они обычно ставят небрежный и неразборчивый росчерк. В то же время на важных официальных документах они могут поставить подпись, носящую более тщательный и формальный характер, типа тех, что стоят на интересующих нас документах. Вполне возможно, что существовал особый, специальный вариант подписи для специфических сделок, и он также нотариально заверялся. В целом Бигланд, который хорошо знал всех этих людей, пока они еще были живы, и часто и активно общался с ними, был склонен считать, что подписи на документах — подлинные. Затем он ответил на вопрос, который мы невольно затронули. Если все эти подписи фальшивые, почему столь почтенный нотариус, как Патрик Фриман, не обратил внимания но этот факт?
Более того, Бигланд заявил, что ему смутно помнится — разумеется, смутно, ведь с тех пор прошло как-никак 30 лет, — как лорд Блэкфорд, тогдашний председатель совета директоров, однажды рассказал ему о неких исключительно важных документах (кажется, пергаментах), доставленных из Франции. Бигланд также помнил, что лорд Блэкфорд особенно подчеркнул необходимость поместить их в надежные сейфы. Эти слова (это Бигланд хорошо запомнил) были сказаны в неформальной обстановке, сразу же по окончании заседания совета директоров. У него возникло впечатление, что это — частное дело. Вряд ли стоит говорить, что тогда эта информация мало что сказала Бигланду. Он просто предположил, что речь идет о неких документах, имеющих чисто антикварный интерес. Подобные вещи часто обсуждались в 1950-е гг. на заседаниях совета директоров «Гардиан Эшуранс». Бигланд назвал еще двух лиц из числа членов совета директоров, которые особенно интересовались антиквариатом. Один из них был владельцем небольшого замка на юге Франции и сделался страстным собирателем всевозможных антикварных редкостей и драгоценных манускриптов. Второй также был собирателем и обладателем, помимо всех прочих редкостей, оригинала Великой Хартии[169] стоимостью в полмиллиона фунтов стерлингов.
Наконец, Бигланд упомянул имя капитана Рональда Стэнсмора Наттинга. Из всех директоров «Гардиан Эшуранс» Наттинг, по словам Бигланда, был наиболее близок с сэром Александром Эйкманом, майором Хью Кловсом и лордом Блэкфордом. Кроме того, Наттинг был на дружеской ноге с сэром Джоном Монтегю Броклбэнком. Бигланд особо отметил, что капитан Наттинг был бывшим сотрудником М15 и занимал пост председателя одного из филиалов «Гардиан Эшуранс». И, как добавил в заключение Бигланд, представитель этой компании во Франции в те годы был агентом СОИ.(З)
Информация Бигланда, показавшаяся на первый взгляд странной, видимо, является доказательством подлинности интересующих нас документов. Если бывший секретарь компании был готов признать подлинность этих подписей, нам оставалось лишь согласиться с ним. Насколько мы могли судить, маятник, качнувшийся от признания подлинности к сомнению, опять вернулся к точке признания. Однако, как вскоре оказалось, нас ждало еще одно колебание маятника.
Нас опять ждала встреча с Патриком Фриманом. Фриман опять решительно отрицал, что ему известно о сделке, для которой были нотариально заверены эти документы. Он опять выказал полное недоумение по этому поводу. Он — как, впрочем, и мы сами — опять предположил, что в текст, касающийся пергаментов и оформленный вполне законно, впоследствии могли быть внесены дополнения. До сих пор мы отвергали такую возможность, поскольку на документе стояла печать Фримана. Мы считали, что невозможно вставить оригинал документа в пишущую машинку, не сломав или не повредив печати. К тому же в таком положении на ней невозможно было бы печатать. На наш взгляд, это исключало возможность внесения каких-либо изменений в документ после того, как его подписал и заверил Фриман. Затем мы спросили Фримана, из чего конкретно были выполнены его печати. Нет, отвечал он, это был не воск, однако он и сегодня весьма сомневается в возможности вставить в машинку лист с такой печатью и печатать прямо по нему. Тем не менее одну такую копию ему сделать удалось. Она представляла собой кружок тонкой бумаги, прикрепленной к странице. Воспользовавшись машинкой и фирменной бумагой Фримана, мы решили попытаться. Оказалось, что если действовать осторожно, в машинку можно заправить лист с печатью и печатать прямо по нему.
Пока мы проверяли эту версию, г. Фриман только удивлялся, перечитывая до мелочей знакомый нам текст. Внезапно его словно осенило. На первый взгляд это казалось пустяком, мелочью, на который большинство людей, включая и нас самих, не обратили бы никакого внимания. Однако эта деталь оказалась критически важным ключом, который, по крайней мере на документе 1956 г., решал все дело.
На документе 1956 г. стояла подпись лорда Селборна. В тексте документа говорилось, что пергаменты Соньера хранятся в сейфах банка Ллойд Банк Юреп. Однако, как внезапно осознал Фриман и как убедились мы, проверяя документацию по Ллойд, в 1956 г. Ллойд Банк Юреп еще просто не существовал. В 1956 г. европейским филиалом Ллойд был Ллойд Банк Форин. Ллойд Банк Форин был преобразован в Ллойд Банк Юреп лишь 29 января 1964 г. Следовательно, вставленный фрагмент текста просто не мог относиться к 1956 г. Он мог появиться лишь после 1964 г.
Таким образом, было доказано, что по крайней мере один из двух документов Плантара не был полностью аутентичным. Это, естественно, ставило под вопрос и подлинность второго документа, датированного 1955 г.(4) Нам удалось установить лишь то, что сфальсифицирована была лишь часть документа 1956 г. Что же касается печати, текста самого Фримана, подписи Фримана и лорда Селборна, штампа французского консульства — все это было подлинным. Однако восемь лет спустя в документ был внесены дополнения. Ради чего? И каким образом фальсификатор смог заполучить первоначальную, подлинную версию документа? Если бы он захотел, он мог бы получить образец обычной подписи капитана Наттинга. Тогда ради чего он поставил другую, резко отличающуюся от нее, подпись?
В книге «Святая Кровь и Святой Грааль» мы опубликовали текст, являющийся, как предполагается, уставом Приората Сиона. Он был озаглавлен «Sionis Prioratus». Под ним стояла дата — 5 июня 1956 г. и подпись Жана Кокто — предполагаемого Великого магистра ордена в те годы. Устав состоял из 22 статей. Большинство из них носило сложный, иногда бюрократический, порой — ритуальный характер, но одна, статья X, выделялась своей земной прагматичностью: «При вступлении член ордена должен представить свидетельство о рождении и образец своей подписи».
Так вот, оказывается, что представляли собой документы, оформленные Патриком Фриманом: официально заверенные свидетельство о рождении и образец подписи. Итак, часть документа 1956 г. является бесспорной фальсификацией. Естественно, что это поставило под вопрос и подлинность документа 1955 г., хотя в отношении его ничего подобного установить не удалось. Было ясно одно: свидетельство о рождении и образец подписи действительно заверил Патрик Фриман.
Имея это в виду, давайте вернемся к приписываемой лорду Блэкфорду вставке в «отредактированном» тексте статьи Джании Макджиллврэй — вставке, которую мы уже цитировали выше. Согласно этому тексту, лорд Блэкфорд говорит:
«К ее [новой организации. — Авт.] созданию привели реформы, проведенные Жаном Кокто в 1955 г. и предусматривавшие отказ членов ордена от принципа анонимности. Тогда от членов ордена потребовали предоставить свидетельство о рождении и нотариально заверенный образец подписи. Возможно, это было необходимо… однако это явно ограничивало свободу».
Необходимо напомнить, что это заявление впервые появилось при «доработке» статьи Джании, где-то между 1979 и 1981 гг. Мы получили экземпляр статьи от маркиза де Шеризи в 1981 г. — за два года до того, как Плантар показал нам документы с подписями лиц, связанных с компанией «Гардиан Эшуранс», председателем совета директоров которой был лорд Блэкфорд.
Не было ли среди упомянутых англичан лиц, являвшихся давними членами ордена Приорат Сиона? Быть может, они установили контакты с орденом благодаря своим связям с движением Сопротивления во Франции в годы Второй мировой войны? Возможно, их связи были еще более давними. И хотя в приписываемом ему фрагменте статьи лорд Блэкфорд открыто протестует против статьи X устава Кокто, коллеги Блэкфорда, видимо, смирились с ней. Это и объясняет появление заверенных свидетельств и образцов подписей.
В ряде источников, в том числе и связанных с самим Приоратом Сиона, постоянно говорится о кризисе в ордене, имевшем место в 1955–1956 гг. Полного раскола удалось избежать лишь благодаря дипломатичным действиям Пьера Плантара де Сен-Клера, который сумел сплотить орден. Возможно, что трения 1955–1956 гг. вынудили некоторых членов ордена, по причинам, оставшимся неизвестными, наложить секвестр на некоторые особо ценные материалы, включая и пергаменты Соньера? Возможно, они представляли собой предмет торга.
Мы не думаем, что эту возможность следует полностью исключать. Однако существует и другой вариант. Если такие люди, как виконт Аезерс, майор Кловс и капитан Наттинг, смирились с требованиями статьи X устава, они вполне могли предоставить — и, видимо, так и поступили — заверенные свидетельства о рождении и образцы подписей. На практике это могло означать, что верхушка Приората Сиона аккумулировала значительное число свидетельств о рождении и образцов подписей. Предположительно они хранились в особой папке. Спустя длительное время, и особенно после смерти того или иного лица, эти материалы изымались и уничтожались. Лорд Селборн, к примеру, скончался в сентябре 1971 г. Через некоторое время после его смерти его свидетельство и образец подписи могли быть изъяты, и на них мог быть напечатан текст, датированный 1956 г. И если бы не такая мелочь, как упоминание в 1956 г. Ллойд Банк Юреп, фальсификация так и осталась бы незамеченной.
Итак, в общей картине появляются зловещие тени. Статья X устава Кокто, выступление лорда Блэкфорда против этой статьи и очевидное ее признание со стороны Наттинга, Кловса, Лезерса и Селборна не могут быть случайным совпадением. Однако изложенный нами сценарий предполагает, что в упомянутых документах присутствует элемент фальсификации, организованной Приоратом Сиона или, во всяком случае, некоторыми членами этого ордена. В то же время, хотя подобный сценарий и представляется нам вполне вероятным, мы не вправе игнорировать вмешательство некой силы, которая действовала не в интересах Приората Сиона, а против них.
Хотя ранее уже приводились ссылки на эти документы, Плантар никогда не говорил, что видел их лично, и настаивал, что он приобрел их только в 1983 г., незадолго до того, как показал их нам. Мы были склонны верить ему. Полная безвестность капитана Наттинга до 1983 г. и общая неясность деталей действительно свидетельствовали о том, что члены ордена приоров Сиона во Франции не видели этих документов и рассуждали о них исключительно понаслышке. Более того, когда мы обратили его внимание на такой анахронизм, как Ллойд Банк Юреп, Плантар был явно шокирован и обескуражен. Он фактически попросил нас продолжать исследование и сообщить ему о наших новых находках. Он также предпринял собственное расследование, после которого с готовностью, если не сказать больше, согласился, что документ 1956 г. — фальшивка. Учитывая все это, нам стало очевидно, что если здесь и имела место попытка ввести нас в заблуждение, то исходила она явно не от Плантара. Наоборот, у нас сложилось впечатление, что он сам стал жертвой преднамеренного обмана, а мы — случайного. Мы оказались вовлеченными в закулисную интригу, сложную шахматную партию, разыгрывавшуюся Приоратом Братства Сиона и кем-то еще.
Рассматривая проблемы такого рода, какие возникли с этими документами, люди инстинктивно стремятся поляризовать возможные варианты, свести ситуацию к элементарному выбору «или — или». Либо документы подлинны, либо нет. А если нет, их не стоит принимать всерьез и заниматься ими. Однако на деле ситуация, очевидно, не так проста. Один из документов, по крайней мере отчасти — это явная подделка. С другой стороны, в этом деле существует слишком много аспектов — например, заявление Бигланда, — которые имеют под собой слишком веское основание и засуживают дальнейшего изучения. Чем больше мы углублялись в суть вопроса, тем более убеждались, что мы имеем дело не с однозначно подлинными документами и не с заведомыми фальшивками. Наоборот, перед нами — нечто совсем иное, относящееся к промежуточной категории между истиной и подлогом. Эта категория хорошо знакома сотрудникам разведок и спецслужб, поскольку является преимущественно их сферой. Ее принято именовать дезинформацией. Она включает в себя сознательное распространение двусмысленной, частично правдивой и частично ложной информации с целью скрыть что-либо, отвлечь общественное сознание и направить его на какие-либо второстепенные, несущественные вопросы. Но самая удачная ложь — это всегда искажение или вариант правды, а не полная фальсификация. Наиболее эффективная дезинформация всегда выстаивается вокруг зерна истины. Зерна, которое окружено целым лабиринтом поворотов и тупиков.
И мы, и Плантар стали жертвой дезинформации. Тот, кто запустил эту дезинформацию, хорошо понимал, что хочет найти Плантар в этих документах, понимал, что покажется ему наиболее убедительным. Человек, ответственный за «вброс» дезинформации, очень хорошо знал не только Плантара, но и приоров Сиона, понимал мотивы и пружины их действий, и имел доступ к важнейшим источникам. Подобный обман не мог был делом рук дилетанта. Уж слишком он продуман, слишком профессионально выполнен.
Естественно, наши подозрения обратились в сторону секретных служб — Великобритании, Франции или даже Соединенных Штатов (хотя мы и представления не имеем, для чего это могло им понадобиться). Капитан Наттинг был связан с Интеллидженс Сервис. Кроме того, мы имеем основания подозревать, что к этому делу причастна и служба внутренней безопасности Франции. Один наш знакомый журналист, проработавший некоторое время в Париже, говорил, что офицер французской службы безопасности посоветовал ему прочитать «Святую Кровь и Святой Грааль», потому что, по его словам, эта книга касается современных политических проблем. При этом необходимо помнить, что представители страховых компаний, которые вели дела во Франции в середине 1950-х гг., были по закону обязаны предоставить свидетельства о рождении и образцы подписей. Благодаря этому французское правительство могло без труда получать доступ к свидетельствам и образцам подписей людей, чьи имена фигурируют в нотариально заверенных документах.(5)
Есть и еще одна разведывательная служба, которая вызывает самые серьезные подозрения. В годы Второй мировой войны она сотрудничала с британской Интеллидженс Сервис и американской разведкой. Она продолжает активно работать и в наши дни, поддерживая тесные связи с ЦРУ и Ватиканом. Она по самой своей природе проявляет особый интерес к христианству вообще и Иисусу в частности. В ее состав, как мы расскажем чуть ниже, входили некоторые члены ордена Приорат Братства Сиона, хотя эти организации во многих отношениях придерживаются диаметрально противоположных взглядов. И есть основания полагать, что именно в ее архивах находятся пергаменты Соньера. Разведывательная служба, о которой мы говорим, это разведка ордена Мальтийских рыцарей.
19АНОНИМНЫЕ ЛИСТКИ
Когда Плантар весной 1983 г. впервые показал нам оригиналы этих документов, он предупредил, что мы не должны ни обсуждать их содержание с кем-либо еще, ни публиковать в печати. Если хоть слово о них просочится в прессу, это может иметь самые печальные последствия. Некоторые заинтересованные стороны (одной из которых, как он ясно дал понять, было правительство Франции) могут попытаться раздобыть пергаменты Соньера или выкрасть их хитростью, так что их никто больше не увидит. Документы просто исчезнут в недрах архивов государственных спецслужб. В отличие от Великобритании и США, архивы спецслужб Франции — это закрытые фонды.
Мы поняли предупреждение Плантара. Мы согласились не предавать публичной огласке эти документы до тех пор, пока этого не сделают сами приоры Сиона или люди, связанные с ними. Мы обещали не воспроизводить документы или тексты Приората до тех пор, пока они не станут достоянием широкой гласности.
В ноябре 1983 г. Дуй Вазар прислал нам работу, посвященную Дагоберту II и ряду других исторических аспектов этой темы. Она представляла собой машинопись книги, переплетенную и готовую к печати. К нашему удивлению, в ней мы нашли довольно нечеткие фотографии интересующих нас документов.
Мы были удивлены. Почему М. Вазар решил опубликовать документы, если они носили секретный и столь важный для интересов Приората Сиона характер? И почему Плантар потребовал от нас клятвенного обещания хранить их в секрете, если задолго до того, как возник вопрос о публикации этих материалов в нашей книге, М. Вазар уже сделал это в своей работе? Мы не могли допустить, что Вазар мог пойти на подобный шаг без ведома и разрешения Плантара. Мы совсем было собрались поставить эти вопросы перед Плантаром, как события внезапно приняли весьма драматический оборот.
В середине декабря 1983 г. мы получили по почте анонимный листок — памфлет-пасквиль, каких немало в политических кругах Франции и Италии. Впоследствии мы узнали, что этот листок был прислан не только нам, но и имел широкое хождение во Франции. Он представлял собой страничку убористой машинописи, размноженную на ксероксе. Текст на нем был рекламным объявлением о скором выходе в свет книги Жан-Дюка Шомейля — человека, который выступал в роли эмиссара Приората Сиона, когда мы в 1979 г. впервые вступили в контакт с орденом. Как мы уже говорили, впоследствии Шомейль официально порвал с орденом.
Правда, в самом тексте нет никаких указаний на то, что его автор — Шомейль, но это явно подразумевается. По крайней мере, у читателя возникает такое впечатление. В верхнем левом углу листка красуется герб (сжатая рука, которая держит розу), представляющий собой эмблему социалистической партии Франции. Вверху, заглавными буквами, напечатано объявление: «В ЯНВАРЕ БУДУЩЕГО ГОДА — ВО ВСЕХ КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ: ЖАН-ЛЮК ШОМЕЙЛЬ «УЧЕНИЕ ПРИОРАТА СИОНА» (В 5 ТОМАХ)». А внизу был напечатан следующий текст:
«Написать книгу «Сокровище Золотого треугольника» меня вынудил сам Приорат Сиона, — заявляет Ж.-Л. Шомейль. — И вот теперь я намерен раскрыть правду об этом деле».
Этот труд убедительно покажет, что «Священная тайна» (так во французском переводе назвалась наша книга «Святая Кровь и Святой Грааль». — Авт.) суть не что иное, как груда разрозненных материалов, не имеющих под собой твердого основания. Более того, Пьер Плантар с 1981 г. не является Великим магистром, и во главе ордена Приоров Сиона стоит англичанка по имени Энн Эванс, настоящий автор этих параноидных бредней!
Пьер Плантар — не кто иной, как… [далее следует оскорбительное высказывание о Плантаре, Вазаре и кураторе музея Стенэе, которое мы не сочли возможным привести здесь. — Авт.]. (1)
Необходимо отметить, что в 1952 г. Пьер Плантар организовал нелегальный вывоз из Франции в Швейцарию (в Юнион де Банк Свисс) золотых слитков на сумму более ста миллионов [франков]…»
Далее следует резкий личный выпад против Плантара, который мы просто не можем воспроизвести публично и который в любом случае не имеет отношения к нашей истории. Затем следует резюме:
«Это дело, как и многие другие, носит явно закулисный характер, поскольку Пьер Плантар еще с начала 1958 г. является секретным агентом де Голля, занимая пост секретаря Комитета общественного спасения. В 1960 г. он установил контакты с Жераром Седом, а также заручился поддержкой Андре Мальро внутри ордена, когда в нем вспыхнул кризис, к которому был причастен другой деятель — Филипп де Шеризи…(2)
В 1980 г. некий Ж. П. Делу и Бретиньи начали издавать [журналы] «Inexpliqim», «Atlas» и «Nostra», выходившие под эгидой одного из приоров Сиона, Грегори Пона, а также выпустили в свет «Ренн-ле-Шато: тайная глава» — цветную книжку-буклет, изданную тиражом 220 тысяч экземпляров. После всего этого «Nostra» зашла столь далеко, что провозгласила Плантара будущим Великим Монархом, а сегодня «Hebdo-Magazine» поддерживает Жака Ширака, который весьма благосклонно относится к деятельности приоров Сиона…»
Как мы уже видели, лишь вводный абзац этого текста приводит непосредственную цитату из Шомейля. Все нижеследующее преследует цель создать впечатление, что это — слова самого Шомейля. Однако нет никаких уточнений, сам ли Шомейль сказал это или же эти слова ему приписывает анонимный автор памфлета.
В тексте есть один момент, требующий некоторого уточнения, которое читатель найдет в примечаниях в конце книги. Есть и момент, нуждающийся в уточнении. В одном месте мы видим, что автор памфлета не просто торопится с выводами, а совершает, так сказать, прыжок с шестом. В предисловии к «Святой Крови и Святому Граалю» мы выразили особую благодарность Энн Эванс, нашему литературному агенту, «без которой, — как мы отметили, — эта книга вряд ли была бы написана». Видимо, на основе этого утверждения автор памфлета пришел к выводу, что некая англичанка по имени Энн Эванс была для нас основным источником информации и, следовательно, именно она — истинный автор нашей книги. Такого рода измышления сразу же ставят под вопрос и все остальное содержание памфлета. Тем не менее на некоторых моментах надо остановиться поподробнее.
Прежде всего этот памфлет вполне мог послужить предметом судебного разбирательства. Если бы мы захотели, мы могли бы подать жалобу в суд. То же самое могла сделать и Энн Эванс. Обвинения и оскорбления, нанесенные Вазару, Шеризи и Плантару, были еще более чувствительными. Тот, кто состряпал этот текст, понимал, что идет на риск и расследование может закончиться для него весьма плачевно. Почему же тогда этот текст все же был написан и распространялся по почте? Чтобы привлечь внимание к Шомейлю? Поставить его на первый план? А если да, то ради чего?
Второй важный момент заключался в том, что главной целью памфлета было скомпрометировать Плантара и Приорат Братства Сиона. И, однако, либо вследствие недосмотра, либо благодаря тонко рассчитанной хитрости он достиг как раз обратного. Каковы бы ни были моральные качества Плантара, он представлен крупной фигурой — «секретным агентом де Голля», человеком, который мог обращаться за поддержкой к самому Андре Мальро и распоряжаться крупными денежными суммами. В итоге всех этих фактов Плантар мог показаться фигурой более зловещей, но никак не малозначительной. То же самое относится и к Приорату Братства Сиона. По утверждению памфлета, Приорат неким коварным образом «побудил» его автора взяться за труд. Орден мог финансировать издание ряда журналов и по собственной воле публиковать или задерживать материалы. Он явно имел доступ к средствам массовой информации и, как нетрудно догадаться, имел немалый доход. Он пользовался симпатиями Жака Ширака. Здесь у читателя вновь возникает впечатление, что эта организация довольно мрачная, но в то же время влиятельная и могущественная. Если целью памфлета было дискредитировать и бросить тень на Плантара и Приорат Братства Сиона, то его анонимный автор решил достичь ее весьма странным путем.
По нашей просьбе один из наших представителей в Париже позвонил Шомейлю, договорился о встрече с ним и заодно задал ему несколько вопросов о памфлете. Вскоре при встрече с ним мы повторили те же вопросы. И в том, и в другом случае Шомейль выразил резкий протест и заявил о своей непричастности к этому делу. Да, он был согласен с некоторыми положениями памфлета, но отрицал свою причастность к его написанию. На него, по его словам, часто возводят напраслину. Это было утверждение, которое не следовало сбрасывать со счетов. Дело в том, что Шомейль бывал тяжел на руку, если нее сказать — саркастичен в своих высказываниях, как приватных, так и публичных. В одной из своих книг («Du premier ou dernier templier»), экземпляр которой он любезно подарил нам при встрече, он обрушивался на нас с нападками, выдержанными в тоне, способном спровоцировать скандал. Другие жертвы его словесных эскапад, не обладавшие таким чувством юмора, как мы, были бы просто счастливы осадить и проучить его.
На встрече с нашим представителем Шомейль заметно нервничал. Естественно, Плантар угрожал ему судебным разбирательством, и Шомейль, несмотря на всю свою напускную дерзость, опасался этого. И если он действительно был невиновен, он мог почувствовать себя в положении ответчика в суде.
Через несколько дней после получения пресловутого памфлета анонимного автора мы получили от Плантара объемистый пакет с бумагами. Видимо, не зная, что мы уже удостоились чести получить памфлет, Плантар тоже прислал нам его экземпляр. Он также приложил опровержение этого памфлета в виде листовки, отпечатанной на хорошей бумаге и озаглавленной «La Camisole Bulletin «Torchon-Reponse» No.1» с текстом, написанным Дуй Базаром. Текст был столь же оскорбительным, как и в памфлете, но, по крайней мере, более связным. В письме была также приложена копия письма Плантара Шомейлю. В этом письме Плантар обвинял Шомейля в том, что это он написал памфлет, и требовал официального публичного отказа от обвинений в свой адрес. Если такого отказа не последует, писал Плантар, он подаст иск об оскорблении достоинства. Точно так же поступят и Луи Вазар и маркиз де Шеризи.
Затем последовала пауза на Рождественские праздники и установилось перемирие — если не на всей Земле, то хоть бы между враждующими партиями в Париже. Враждебные выпады возобновились лишь после Нового года. На первой неделе февраля мы получили от Плантара новый пакет с документами, который, как и первый, должен был держать нас в курсе событий.
Наиболее важным в новой пачке материалов был двухстраничный текст, датированный 17 января 1984 г. Вверху на первой странице стоял официальный гриф Приората Сиона, который мы видели впервые. Его сопровождала монограмма из букв R + С, предположительно означающая Розовый Крест. На резиновой официальной печати красовалась та же монограмма «RC», окруженная двумя концентрическими окружностями, между которыми помещалась надпись «Приоры Сиона — генеральный секретариат». Под печатью стояла подпись Плантара. В левом верхнем углу стояло нечто вроде порядкового номера: 3/3/6/84. Документ был озаглавлен: «Mise en Garde» («Предупреждение») и был адресован, с типично масонскими сокращениями, «CONFIDENTIELLE, nos F…» — то есть «Конфиденциально, нашим братьям». Мы только удивлялись: почему он был прислан таким посторонним, как мы? С какой стати кто-то вздумал держать нас в курсе споров между Плантаром и Шомейлем?
Текст «Предупреждения» весьма беспардонно контрастировал с официальными титулами, приведенными в верхней части страницы. Он опять представлял собой целый поток инвектив и обвинений, объектом которых был все тот же Жан-Люк Шомейль. Именно его по непонятной причине стремились выделить из всех приоров Сиона и сделать этаким воплощением зла, мишенью для всевозможных обвинений и оскорблений. «Предупреждение» начиналось так:
«Мы вынуждены прислать вам это «Предупреждение» против некоего… лица по имени Жан-Люк Шомейль, который родился 20 октября 1944 г. в Лилле и против которого уже выдвигалось обвинение в клевете, рассматривавшееся 16 декабря 1983 г. в Верховном суде в Нантерр 92000, под председательством нашего В… М… [Великого магистра]». (3)
Затем следовал перечень «клевет и измышлений», в которых обвинялся Шомейль, и, вопреки его протестам, приводились ксерокопии фрагментов из его рукописей. На второй странице подобных фрагментов было еще больше, после чего следовало резюме, в котором упоминалось о двух ящиках с архивами Приората Сиона, относящихся к периоду с 1935 по 1955 г.:
«Эти два ящика были похищены в 1967 г. из дома нашего брата Филиппа де Шеризи. Кем?.. В них хранились письма наше покойного В [еликого] М[агистра] Жана Кокто, наших братьев Альфонса Жюэна, Андре Мальро и др. Не был чужак Ж.-Л. Шомейль получателем этих украденных архивов? Если это так, то он мог попытаться сбыть их нашему другу Генри Линкольну…»
Не стоит и говорить, что это — совершенная неправда. На встрече с нами Шомейль решительно отрицал причастность к документам Приората и какой-либо интерес к самому Приорату. Ни на этой встрече, ни когда-либо еще он не делал никаких попыток продать, передать или всучить нам документы такого рода. Зачем же нас вновь пытаются впутать в эту аферу? В любом случае приоры, по всей видимости, прекрасно разбирались в сути вопроса и знали, о чем предупреждали:
«Приорат Сиона и все члены ордена не проявляют ни малейшего интереса к измышлениям Ж.-Д. Шомейля и прочим, причастным к переправке документам, и не желают подвергаться риску быть вызванным в Верховный суд по обвинению в клевете».
С этого момента текст переходит к новым выпадам против Шомейля. Но здесь имеет место шокирующая неувязка. С одной стороны, рекламное объявление о выходе в свет книги Шомейля было встречено с едкой иронией. Авторы памфлета утверждали, что Шомейль просто не может сообщить ничего путного о Приорате по причине отсутствия у него документов о них. И тем не менее те же лица заявляют о краже двух ящиков с документами Приората, относящимися к 1935–1955 гг., и при этом упорно намекают, что Шомейль мог иметь доступ к ним. Зачем же в таком случае обвинять Шомейля в том, что все его писания о Приорате — «мистификация» и «чистый вымысел»? На наш взгляд, Приорат несколько перестарался со своими протестами. Понятно, что их задела за живое некая подлинная информация. Однако за всеми их оскорблениями и попытками дискредитировать автора сквозила их явная обеспокоенность.
Текст «Предупреждения» давал обильную пищу для размышлений. Однако у этого документа оставался один аспект, более важный и, так сказать, провокационный, чем прочие. В нижней части второй страницы вновь красовались две печати: одна — Приората Сиона, а вторая — Генерального секретариата ордена. Под печатями стояли целых четыре подписи, поставленные «от имени Приората Сиона». Эти подписи (в порядке слева направо) принадлежали Джону Дрику, Гэйлорду Фриману, Роберу Аббу и Пьеру Плантару.
В «отредактированном» варианте статьи Джанни Макджиллврэй, относящемся к 1979–1981 гг., есть упоминание о Гэйлорде Фримане. После смерти в 1963 г. Жана Кокто, говорилось в «отредактированном» тексте, власть в ордене Приорат Сиона перешла в руки триумвирата в составе Пьера Плантара, Гэйлорда Фримана и Антонио Мерцаджора. Благодаря этому упоминанию мы хотя бы слышали имя Гэйлорда Фримана. Зато имена Джона Дика и Робера Аббу были нам совершенно незнакомы. Мы никогда не встречали их прежде.
Пакет с пресловутым «Предупреждением» мы получили в пятницу, 3 февраля, 1984 г. А в понедельник, 6 февраля, был запланирован наш вылет в Париж на конференцию, на которой мы предполагали встретиться с Плантаром. Таким образом, до отъезда у нас просто не было времени, чтобы выяснить, кто же такие гг. Дрик, Фриман и Аббу.
По просьбе Плантара наша встреча с ним состоялась в баре «La Tipia», находящемся на рю де Ром, неподалеку от Гар де Сен-Аазар. Плантар заметил, что это — обычное место его деловых встреч. Он приехал сюда на поезде. После беседы с нами он немедленно уехал из Парижа, избежав необходимости прощаться с ближайшим окружением на вокзале. В ближайшие несколько месяцев мы вновь встречались с Плантаром в той же «La Tipia» на рю де Ром. С недавних пор это место приобрело несколько вызывающий характер.
В отличие от первой встречи Плантар приветствовал нас один, без привычной свиты. Более того, Плантар казался искренне расстроенным целым рядом обстоятельств и горел желанием не только поделиться ими с нами, но и попросить нас о помощи. Во время беседы с ним мы затронули целый ряд вопросов. Но, как обычно, его ответы лишь вызвали у нас новые вопросы.
1. Разумеется, мы поинтересовались у Плантара, кто такие Гэйлорд Фриман, Джон Дрик и Робер Аббу. Плантар растерянным и словно извиняющимся тоном отвечал, что он не готов ответить на этот вопрос. Это, по его словам, касается внутренней деятельности Приората Сиона, которую он не имеет права обсуждать с посторонними. Мы попытались развить эту тему, спросив, хотя бы кто эти люди — англичане или американцы. Но Плантар лишь повторил только что сказанное: он не вправе обсуждать с непосвященными внутренние дела Приората.
2. Тем не менее он все же согласился обсуждать внутренние дела Приората или, по крайней мере, один аспект их деятельности. Эта тема была затронута как бы вскользь, когда Плантар несколько ослабил бдительность. Быть Великим магистром — дело хлопотное, как бы ненароком заметил он ироническим тоном. Мы выразили удивление, и Плантару пришлось прокомментировать свою реплику. В сущности, серьезных проблем пока нет, отрешенным тоном заметил он, но сейчас среди братьев возникли трения, и он должен позаботиться о том, чтобы они не переросли во внутренний конфликт. Главную проблему, по его словам, создает «англо-американский контингент», который явно намерен двигаться в противоположную сторону по сравнению со своими братьями в континентальной Европе. От дальнейших объяснений он отказался. Он явно пошел на попятную, словно спохватившись, что и так сказал слишком много. Поэтому мы так и не узнали ни о том, из кого же состоял этот «англо-американский контингент», ни о том, что, собственно, послужило яблоком раздора в ордене. Нам оставалось лишь строить догадки о том, из-за чего среди членов Приората Сиона — насколько мы можем судить о них — возникли трения и дебаты.
3. Вскоре после этого эпизода Плантар сделал паузу и задумался. В настоящее время в ордене есть две важных вакансии. Было бы чрезвычайно полезно, если бы их заняли «посторонние», питающие симпатии к Франции и континентальной Европе в целом. Это могло бы послужить противовесом влиянию «англо-американского контингента». Затем наступила долгая, напряженная пауза. Мы не проронили ни слова. Потом разговор перешел на посторонние предметы. В какой-то момент нам Даже показалось, что Плантар собирается предложить нам вступить в члены ордена. Но если это предположение было справедливо и он действительно намеревался пойти на такой шаг, почему же он в итоге не сделал его? Вероятно, потому, что опасался, что мы отклоним его и не пожелаем ограничить свою свободу обязательной атмосферой секретности. Более того, Плантар заявил, что в ордене — две вакансии, а нас, как-никак, трое. Во всяком случае, такая возможность была, но она осталась невостребованной. Она осталась в наших умах волнующим моментом прикосновения к тайне, когда дверь на миг приоткрылась, а затем вновь закрылась.
4. Плантар признал справедливость или, во всяком случае, полусправедливость одного из обвинений в памфлете, приписываемом Жану-Люку Шомейлю. Согласно памфлету, в 1952 г. Плантар был причастен к нелегальному вывозу из Франции в Швейцарию значительного количества золота в слитках. Плантар признал, что он действительно перевел значительные суммы в Швейцарию. Но несмотря на то, что в 1984 г., при администрации президента Франсуа Миттерана, такая сделка считалась бы незаконной, в 1950-е гг. она признавалась совершенно легитимной. Более того, пояснил он, сделка была совершена не от его имени. Средства, переведенные в ходе этой акции, принадлежали не ему, и он не имел от нее никакого дохода. Напротив, он сам учредил специальный фонд для использования Комитетом общественного спасения и, будучи генеральным секретарем этого комитета, вел дела от его имени по поручению генерала де Голля.
Более он не касался этой темы. Эта сделка, по словам Плантара, была строго конфиденциальной. Но откуда же мог знать о ней автор памфлета? По мнению Плантара, только из некоего официального источника в нынешнем правительстве Франции. Более того, добавил он, в последние месяцы на этот счет были перечислены значительные суммы. Зачем? Видимо, для того, чтобы дискредитировать его лично. Подобные сделки в 1984 г. действительно считались незаконными и могли навлечь серьезные неприятности. Видимо, информация об этой сделке «изнутри», точные суммы, переведенные на эти счета и сведения о номерах счетов указывали, по мнению Плантара, на человека, связанного с государственной администрацией.
5. Плантар передал нам книжное обозрение из какого-то журнала. Под обозрением стояла подпись человека, назвавшегося просто — «Байяр». В обозрении говорилось о книге некоего (как мы узнали впоследствии) франко-канадского священника, его преподобия отца Мартена. Книга Мартена была озаглавлена «Le Livre des compagnons secret du General de Gaulle» («Книга о тайных компаньонах генерала де Голля») и выпущена в свет издательством дю Роше. Целью книги было предать огласке имена группы тайных советников и сподвижников де Голля, организовавших сплоченную хунту или орден, который Мартен назвал «les Quarante-Cinq» («Сорок пять»[170]). По сути дела, как мы обнаружили, знакомясь с текстом книги Мартена, эти «сорок пять» не имели никакого отношения к Приорату Сиона. Однако в своем обозрении «Байяр» открыто обвинил Мартена в сознательной попытке ввести в заблуждение читателей, отождествив «сорок пять» с Приоратом Сиона. Посредством этой подмены он преспокойно публикует информацию о Приорате, и делает это так, словно это — нечто общеизвестное. Позволим себе процитировать последнюю колонку рецензии «Байяра», являющуюся наиболее информативной:
«Можно лишь удивляться тому, что эта книга преследует тайную цель, сознательно путая «сорок пять» с Приоратом Сиона. О последнем ордене существует немало письменных источников, которые почему-то не упоминает человек, подписавшийся «преподобный отец Мартен» (и не являющийся членом ордена), словно, говоря о «сорока пяти», он хочет привлечь наше внимание к сорока пяти французским членам ордена Приорат Сиона в период, когда Великим магистром ордена был Жан Кокто, а маршал Жюэн и Андре Мальро являлись «крестоносцами» [лидерами Приората].
После смерти Кокто в 1963 г. и маршала Жюэна в 1967 г. численность французского контингента сократилась до сорока трех человек. Именно в то время, по настоянию генерала де Голля (который сам не был членом ордена приоров Сиона), Пьер Плантар де Сен-Клер был возведен в ранг «крестоносца».
После смерти Андре Мальро в 1967 г., когда американцы попытались захватить лидирующие позиции в ордене, в нем оставалось всего сорок три члена французского происхождения.
Что же, если принять во внимание число французов — членов Приората Сиона, получается, что одной из целей преподобного отца Мартена было показать людям, разбирающимся в современных политических интригах, что он намекает на французскую ветвь Приората Сиона и в то же время приписывает ей особый политический статус?
Игра рассчитана тонко: начав с изложения достоверных фактов (например, о том, что во главе одного из французских филиалов Приората Сиона стоит женщина), автор далее переходит к изложению идеи о «голлистской» (от фамилии генерала де Голля. — Пер.) концепции развития ситуации в мире.
Однако не является ли это попыткой повлиять на внутреннюю стабильность Приората Сиона, приписав их французской ветви не свойственную ей политику, и притом — в тот самый момент, когда французские члены Приората пытаются создать противовес влиянию американцев и англичан и восстановить прежний баланс сил в ордене?»
Мы спросили Плантара, корректны ли эти высказывания в адрес приоров Сиона. Он отвечал утвердительно. Мы спросили его, кто скрывается за подписью «Байяр». «По всей вероятности, сам Мартен», — отвечал Плантар с иронической усмешкой, намекавшей, что «Байяром» вполне мог быть и он сам. Впрочем, кто бы ни скрывался за подписью «Байяр», приписанные ему высказывания весьма интересны. Прежде всего он выделяет те же аспекты, которые озвучил Плантар в беседе с нами: трения и напряженность, созданные в ордене пресловутым «англо-американским контингентом». Он также повторил претенциозные утверждения лидеров ордена о том, что Приорат Сиона — организация, чуждая политике. Он решительно и, насколько нам известно, впервые заявил о том, что маршал Жюэн и Андре Мальро были членами Приората Сиона, и указал даже их ранг в ордене — «крестоносцы». Согласно уставу ордена, «крестоносец» — это второй по значению ранг, следующий непосредственно после Великого магистра. Всего в ордене было три «крестоносца», за которыми следовали девять «командоров» — иерархов третьего ранга.
Особенно интересны комментарии «Байяра» к позиции де Голля. Он прямо заявляет, что сам де Голль не был членом Приората Сиона. В то же время он дает ясно понять, что де Голль был не только посвящен во внутренние деле Приората, но и оказывал достаточно ощутимое влияние на орден, порекомендовав возвести Плантара в ранг «крестоносца» после кончины маршала Жюэна. Если это соответствует действительности, из этого следует, что до 1967 г. Плантар был членом ордена, имевшим более низкий градус. Однако, по словам маркиза де Шеризи, Плантар своими дипломатичными действиями еще в 1956 г. сумел предотвратить серьезный раскол внутри ордена. Кроме того, если верить «отредактированному» тексту статьи Джании Макджиллврэй, власть в ордене после кончины в 1963 г. Жана Кокто перешла в руки триумвирата, в состав которого входили Плантар, Гэйлорд Фриман и Антонио Мерцаджора. Разумеется, бывает, что подчиненный в критические моменты берет на себя всю полноту ответственности и власти. Но если сказанное о Плантаре — правда, это означает, что все свои акции в 1956–1967 гг. он осуществлял в качестве подчиненного, и притом — не второго ранга, а куда более низкого положения.
6. Мы спросили Плантара о судьбе нотариально заверенных документов, скрепленных подписями виконта Дезерса, капитана Наттинга, майора Кловса и лорда Селборна. Мы напомнили Плантару, что он просил нас не публиковать и не обсуждать в прессе эти документы. Между тем Дуй Вазар поместил их фотографии в своей книге о Дагоберте II. Почему же Плантар просил нас хранить их в тайне, если эти документы уже сделались достоянием широкой публики? Плантар изумленно и печально поглядел на нас. Он не знал, с горечью выдавил он наконец, что Вазар посмел предать их огласке. Если бы он, Плантар, знал об этом заранее, он нашел бы способ воспрепятствовать этому. Но неужто Вазар не проконсультировался с ним? — удивились мы. Нет, отозвался Плантар. Он знал, что Вазар работает над книгой, но он и подумать не мог, что тот осмелится включить в нее выдержки из столь важных документов. Но ведь Плантар наверняка давал или показывал эти документы Базару, настаивали мы. Он ведь не требовал от Вазара обещания сохранять секретность подобно тому, как потребовал этого от нас? Он вообще не давал этих документов Вазару, возразил Плантар. Он и сам не понимает, каким путем Вазар мог раздобыть их. Впервые он узнад о том, что документы побывали в руках Вазара, так сказать, fait accompli, когда дело уже было сделано и книга вышла из печати.
Мы были удивлены. Плантар показывал нам оригиналы документов в апреле прошлого года. Если он действительно не показывал их Вазару, значит, это сделал кто-то другой, снявший с них копии. Где же Вазар мог раздобыть их? Плантар только пожал плечами. Это ему неизвестно, вздохнул он. И вообще он находит, что вся эта ситуация крайне возмутительна. Он фактически предложил нам разобраться в этом вопросе. По его словам, он был бы нам весьма признателен за любую информацию об этом.
Таковы были основные моменты нашей беседы с Плантаром в феврале 1984 года. Ни одна загадка не была снята, ни один из вопросов, занимавших наш ум, не получил удовлетворительного ответа. Мало того, эта встреча породила немало новых вопросов. Кто такие Джон Дрик, Гэйлорд Фриман и Робер Аббу? Какова истинная роль «англо-американского контингента» в ордене Приорат Сиона, и почему этот контингент послужил источником трений в ордене? Действительно ли Плантар едва не предложил нам вступить в орден, чтобы уравновесить негативное влияние англо-американцев? С какой стати некая персона из правительства Франции решила перевести крупные средства на секретный счет в швейцарском банке, чтобы дискредитировать Плантара? Насколько важна и достоверна информация, опубликованная за подписью «Байяр» в рецензии на книгу Мартена? Наконец, от кого, если не от самого Плантара, мог получить Вазар оригиналы пресловутых документов, на которых стояли подписи виконта Лезерса, капитана Наттинга, майора Кловса и лорда Селборна?
Во время нашего пребывания в Париже мы провели ряд встреч с Луи Базаром. Вазар подтвердил слова Плантара. Нет, заявил он, он не получал от Плантара никаких документов. Но от кого же тогда он получил их? Их ему кто-то прислал, заметил Вазар. Некий аноним. «В конверте из плотной бурой бумаги». На конверте была наклеена английская почтовая марка, погашенная лондонским штемпелем! Мы вновь были озадачены. Кто же мог устроить подобные «шутки»? Быть может, кто-то попытался одернуть нас, приуменьшить важность наших контактов с Плантаром и Приоратом Сиона? В любом случае, если Вазар говорил правду, кто-то в Лондоне замешан во всем этом деле, пристально следит за развитием ситуации, держит под контролем все и вся и таинственным образом вмешивается в ситуацию, в некие ключевые, по его мнению, моменты.
20НЕУЛОВИМЫЙ «АМЕРИКАНСКИЙ КОНТИНГЕНТ»
Как оказалось, установить, кто такие Гэйлорд Фриман, Джон Дрик и Робер Аббу, не представляет особого труда. Все трое фигурируют в ряде списков директоров компаний и других общедоступных источниках. Учитывая это, стремление Плантара создать атмосферу тайны выглядело весьма странным. К чему окружать таинственностью людей, жизнь и деятельность которых являются достоянием широкой общественности?
Все трое сейчас либо в прошлом были связаны с Фёрст Нэшнл Банк Чикаго. Джон Дрик поддерживает связи с этим банком еще с 1944 г., начав службу с помощника кассира и через три года заняв пост заместителя вице-президента. В 1969 г. он стал председателем правления банка и в то же время сохранил за собой один из директорских постов. Кроме того, он входил в состав совета директоров целого ряда других американских компаний: «Стипэн Кемикал», «Эм-Си-Эй Инкорпорейтед», «Оук Индастриз» и «Цетрал Иллинойс Паблик Сервис».
Гэйлорд Фриман начинал как адвокат, поступив в 1934 г. на службу в Иллинойс Бар. В 1934 г. он поступил в Фёрст Нэшнл Банк Чикаго в качестве юрисконсульта. В 1960 г. Фриман стал президентом банка. С 1962 по 1969 г. он занимал пост вице-председателя банка, а в 1975–1980 гг. был председателем правления. Он также занимал посты председателя и директора Фёрст Чикаго Корпорейшн. Кроме того, он заседал в советах директоров таких компаний, как «Атлантик Ричфилд», «Банкерс Лайф энд Казуалти Компани», «Бакстер Трэйвнол Лэбс» и «Нортвест Индстриз». В 1979–1980 гг. он был председателем «элитного совета» по инфляции в Ассоциации американских банкиров. Он бы связан с фондом Макартура и был попечителем Эспеновского института гуманитарных исследований. Эспеновский институт был основан в 1949 г. для ознакомления бизнесменов высокого ранга с различными гуманитарными дисциплинами, особенно — литературой. В наши дни он имеет штаб-квартиру в Нью-Йорке, земельное владение площадью 2000 акров в Чизэпик Бэй и представительские центры на Гавайях, в Берлине и Токио.
Робер Аббу был преемником Гэйлорда Фримана на посту председателя совета директоров Фёрст Нэшнл Банк Чикаго, но через несколько лет был смещен. Впоследствии он стал президентом «Оксидентал Петролеум Корпорейшн». В 1980 г. вместе с другими директорами был обвинен советом акционеров в том, что в середине 1975 г. предоставлял инвесторам заведомо ложную информацию о финансовом состоянии банка. По словам «Геральд трибюн», Аббу в свое оправдание заявил, что когда он занял пост председателя правления, банк уже находился в трудном финансовом положении. По сути, заявил он, проблемы, возникшие в 1974 г., «скрывались, чтобы предотвратить кризис доверия к банковской системе в целом».
Не были ли все эти люди членами того самого «англо-американского контингента», на который ссылался Плантар? Если да, то деятельность этого контингента затрагивала высшие финансовые сферы не только в Соединенных Штатах, но и в других странах. В то же время, если Аббу действительно был причастен к банковским махинациям, это свидетельствует о распрях и трениях внутри самого «контингента».
Вскоре после того, как нам удалось выяснить, кто такие Дрик, Фриман и Аббу, мы позвонили Плантару. В разговоре с ним мы почти случайно упомянули о связях всех этих людей с Фёрст Нэшнл Банк Чикаго. «Vraiment?» («Неужели»?) — лаконично отозвался Плантар с некой иронией в голосе, как будто он хотел похвалить нас за нашу дотошность. Мы как ни в чем не бывало продолжали, заметив, что нам удалось переговорить со всеми тремя персонами. И тут Плантар внезапно занервничал. Тогда на кон были поставлены весьма важные вопросы, заявил он. Не были бы мы так любезны впредь не вступать ни в какие контакты с такими людьми, не переговорив предварительно с ним, спросил он. Мы с готовностью согласились, но тут же засыпали его новым вопросами. Плантар тотчас попросил нас не задавать ему такие вопросы по телефону. Суть дела можно обсудить во всех деталях, но «с глазу на глаз». Не мог бы он дать хоть некоторые пояснения, спросили мы. «С глазу на глаз», — холодно повторил Плантар.
Мы сочли себя связанными честным словом, данным План-тару, и отказались от попыток установить прямые контакты с Дриком, Фриманом и Аббу. Однако мы установили контакт с нашими друзьями в Штатах и запросили у них возможно более подробную информацию об этих трех фигурантах, а также о компаниях, коммерческих структурах и организациях, с которыми они были связаны. Через несколько дней нам позвонили из Нью-Йорка. Человек, позвонивший нам, сказал, что он не совсем уверен, но, насколько ему помнится, года два назад ему встречалось сообщение о смерти Джона Дрика. Но каким же образом подпись этого человека могла появиться под документом, датированным 17 января 1984 г., если, конечно, не допустить, что члены Приората Сиона и впрямь обладают сверхъестественными способностями?
Если Джон Дрик мертв, следовательно, подписи под «Предупреждением» — фальшивки. А поскольку Плантар тоже подписался под «Предупреждением» и прислал экземпляр его нам, мы просто не могли не заподозрить его причастность к этому делу. Но судя по тому, что мы знали о нем как о человеке, это представлялось крайне маловероятным. Подделать подпись умершего человека на заведомо фальшивом документе и начать распространять его — это не только поразительное безрассудство. Это еще и крайне опасно, ибо человек, решившийся на это, рискует стать объектом судебного разбирательства. И хотя нам ранее не доводилось слышать его имя, Джон Дрик, как оказывается, был достаточно заметной фигурой в финансовом мире. Ни его личность, ни факт его смерти вовсе не были секретом, и те, кому были разосланы экземпляры «Предупреждения», знали его подпись.
Если же все эти подписи были подложными, почему в качестве их авторов был выбраны именно эти люди? Притом это не было ни случайностью, ни прихотью момента. Имя Гэйлорда Фримана упоминалось в «отредактированном» тексте статьи Джании Макджиллврэй, опубликованной несколько лет назад. Итак, целый ряд фактов указывал, что нам следует сосредоточить внимание на Фёрст Нэшнл Банк Чикаго. Наше расследование носило достаточно необычный характер: мы спрашивали, действительно ли Джон Дрик умер, и переходили из одного офиса в другой. Наконец, нам удалось связаться с одним из банковских служащих, который поинтересовался, зачем нам это нужно. Мы рассказали, что слышали, будто Джон Дрик умер два года назад, но неожиданно получили документ за его подписью, датированный 17 января 1984 г. Банковский служащий тоже не сообщил нам ничего конкретного. Действительно, заметил он, ему тоже года два назад доводилось слышать что-то там такое о смерти мистера Дрика, но он не уверен и не готов решительно подтвердить это. Он мог бы чуть позже в тот же день переговорить на сей предмет с человеком, знающим суть вопроса. И если мы не прочь оставить свой телефон, он мог бы попросить этого человека перезвонить нам.
В тот же вечер нам позвонили из-за океана, точнее, из Америки. Звонивший (которого по его просьбе мы будем в дальнейшем называть Сэмюэль Кемп) представился и сообщил, что он один из высокопоставленных служащих банка. Он заявил, что отвечает за безопасность банка и поддерживает тесные связи с Интерполом.
Мы изложили ему ситуацию, и это, естественно, вызвало у Кемпа явный интерес. Затем последовал невероятно долгий телефонный разговор, в ходе которого мы попытались — насколько это возможно в сложившейся ситуации — объяснить мотивы наших действий. Кемп оказался открытым, умным и честным человеком, который был заинтригован нашим рассказом и выразил готовность помочь нам всем, чем только сможет. Однако он подтвердил, что Джон Дрик действительно умер два года назад, и назвал точную дату — 16 февраля 1982 г. В ходе первого разговора с Кемпом выяснилось одно интереснейшее обстоятельство. Оказывается, вплоть до 1983 г. лондонский офис Фёрст Нэшнл Банк Чикаго находился в одном здании с «Гардиан Ройял Иксчейндж Эшуранс»!
Это едва ли могло быть простым совпадением. Но о чем конкретно это говорило? Быть может, кто-то из служащих банка похитил документы и образцы подписей из офиса страховой компании? Или, напротив, один из функционеров страховой компании «изъял» образцы подписей из сейфов банка? К чему бы ни сводилось объяснение, налицо разнобой в датах. Образцы подписей служащих «Гардиан Эшуранс» датированы 1955 и 1956 гг. Даже если они были выполнены позже, они не могут относиться к периоду после 1971 г., поскольку именно в том году Ллойд Банк Юрэп был переименован в Ллойд Банк Интернэшнл. Более того, майор Хью Марчисон Кловс скончался в 1956 г. С другой стороны, время совместной службы Гэйлорда Фримана, Джона Дрика и Робера Аббу в Фёрст Нэшнл Банк Чикаго относится к середине 1970-х годов. Каковы бы ни были конкретные ответы на возникающие вопросы, ясно одно: в Лондоне действовал кто-то, весьма заинтересованный в исходе дела.
В последующие несколько недель мы поддерживали постоянный контакт с Кемпом. После нашей первой беседы он поспешил раздобыть экземпляр нашей первой книги, чтобы самостоятельно ознакомиться с фактами. Мы, со своей стороны, послали ему подробное досье с указанием документов, касающихся нашей предыдущей книги и нашего нынешнего расследования — включая, разумеется, все, что касалось связей «Гардиан Эшуранс» с Фёрст Нэшнл Банк Чикаго. Это касалось не только «Предупреждения» с подписями Джона Дрика, Гэйлорда Фримана и Робера Аббу, но и отредактированного текста статьи Джании Макджиллврэй, в которой мы впервые встретили имя Гэйлорда Фримана.
Столкнувшись с этим обилием материалов, Кемп был удивлен, но заинтригован. Он просто не имел опыта в разоблачении фальшивок. Эта история показалась ему невероятно интересной, и вскоре его любопытство мало чем уступало нашему. Он согласился провести собственное расследование и при первой возможности переговорить с Гэйлордом Фриманом лично. Meжду тем он подтвердил одну важную деталь. Оказывается, подписи подлинные. Вскоре они вдвоем подтвердили подлинность всех подписей, которые им только удалось получить.
Тем временем мы продолжали посылать «Кемпу» все новые и новые документы и информацию, которые нам удалось раздобыть. Он провел собственное расследование, держа нас в курсе дела и предоставив детальный отчет. Его выводы могли окончательно скомпрометировать Плантара и Приорат Братства Сиона.
От тех лет, когда Дрик, Фриман и Аббу вместе служили в указанном банке, Кемпу удалось раздобыть только один документ, на котором стояли подписи всех троих. Этот документ представлял собой Ежегодный отчет Фёрст Нэшнл Банк Чикаго за 1974 г. Он был выпущен 10 февраля 1975 г. и разослан во все филиалы банка, а также всем акционерам. В этом отчете подписи Джона Дрика, Гэйлорда Фримана и Робера Аббу стояли рядом. Но не только. В той же самой последовательности они фигурируют и под текстом «Предупреждения».
Кемп тщательно замерил параметры подписей на обоих документах. Подписи, стоявшие на Ежегодном отчете за 1974 г., были той же самой величины, что и на «Предупреждении». Это было поистине ошеломляющее свидетельство. Человеку практически невозможно дважды воспроизвести с точностью до миллиметра каждую букву, каждый росчерк и завиток собственной подписи. Невозможно представить, чтобы все трое сумели проделать это на двух документах. Итак, не оставалось никаких сомнений в том, что подписи под «Предупреждением» были сделаны при посредстве фотокопии. Кто-то отксерил последнюю страницу Ежегодного отчета за 1974 г., а затем «перенес» подписи на оригинал «Предупреждения».
Но здесь опять-таки остается вопрос: почему? Почему были выбраны именно эти люди? Ради чего кто-то пошел на риск использования чужих подписей? Насколько нам известно, «Предупреждение» циркулировало в широких кругах; с ним были знакомы не только сами члены Приората Сиона, но и мы, многие другие исследователи, занимающиеся сходной тематикой во Франции. Предполагалось, что этот документ может стать частью досье и попасть в руки французского правосудия. Крайне маловероятно, что Плантар мог пойти на это и подвергнуть себя вполне конкретному риску в случае, если обстоятельства подлога раскроются. Эти документы могли проверить и другие люди. А раз так, то разоблачение фальшивки — это всего лишь вопрос времени. Похитить три подписи, одна из которых принадлежала уже умершему лицу, — дело достаточно серьезное. Это уже не просто шутка с целью мистификации. Однако в ней трудно увидеть заведомую мистификацию.
Кемп сообщал также, что ему удалось встретиться с Гэйлордом Фриманом. Он показал Фриману экземпляр «Предупреждения» с тремя подписями. Кроме того, он показал ему ряд документов, касающихся Приората Братства Сиона и Плантара. Затем он прямо спросил, являлся ли сам Фриман членом Приората Братства Сиона, слышал ли он о приорах или Пьере Плантаре де Сен-Клере.
В досье, которое мы переслали Кемпу, находилась и копия устава Приората Сиона. Как гласит статья XXII устава, «Отказ признать свое членство в Приорате Сиона, сделанный публично или в письменной форме, без уважительной причины и не из страха, должен повлечь за собой исключение этого члена, провозглашаемое конвентом».(1) Если Фриман действительно был связан с Приоратом, эта статья устава, как полагали мы вместе с Кемпом, должна вынудить его признать этот факт.
По словам Кемпа, Фриман решительно отрицал, что знал или хотя бы слышал об этом. Он не является членом Приората Сиона и никогда им не был. Он никогда не слышал ни о Приорате Сиона, ни о Пьере Плантаре де Сен-Клере.
В то же время Фриман вел себя как-то странно. Он, по словам Кемпа, слегка занервничал и неприязненно отнесся к заданным ему вопросам. В целом он казался человеком, уставшим от всего этого. У него не вызвали удивления ни сами вопросы, ни имена, упоминавшиеся в этом контексте. Он не выказал ни раздражения, ни недовольства тем, что кто-то воспользовался его именем и подписью. Других вопросов не последовало, и он отреагировал на этот эпизод столь же спокойно, как если бы расследование касалось исключительно вопросов бизнеса.
Хотя подобная безучастность выглядела странной, Кемп заявил, что он не сомневается в искренности отрицательных ответов Фримана. Однако это, по его словам, делает ситуацию для него еще более тупиковой. Он высказал подозрение, что в этом деле замешан кто-то еще. Благодаря своим связям с Интерполом, заметил Кемп, он имел возможность ознакомиться с тысячами фальшивок. И если судить по обычным меркам, применяемым в таких случаях, эта фальшивка представлялась совершенно бессмысленной. Подделки документов, пояснил Кемп, обычно преследуют две цели — власть и деньги. Что же касается Приората Сиона и в особенности ситуации вокруг «Предупреждения», то ни одна из указанных мотиваций здесь явно не срабатывает. Трудно понять, какую финансовую выгоду можно извлечь из подобных «шуток» с властями. В самом деле, Приорат эта акция с подписями, подложность которых нетрудно доказать, скорее скомпрометировала, чем усилила его позиции. Не принесла она ему и материальной выгоды. Как мы уже выяснили, кажущееся безразличие Приората к финансам — один из убедительных аргументов в его пользу. Не стремясь к материальной выгоде, Приорат с готовностью шел на затраты ради распространения нужных ему материалов.
Кемп как-то обмолвился, что не раз сталкивался с весьма странными и сложными махинациями. Не исключено, заметил он, что отставные члены разных международных разведок могли, к примеру, подстроить нечто вроде разветвленного псевдозаговора, чтобы немного поразвлечься и проверить бдительность своих молодых коллег. Но к этому случаю это вряд ли имеет отношение. Современные приоры Сиона продолжают эту «игру» вот уже почти 30 лет, начиная с 1956 г., когда План-тару было уже тридцать шесть лет. Более того, участие в этом деле таких фигур, как Андре Мальро, маршал Жюэн и де Голль, не позволяет счесть эту акцию всего лишь фривольной jeu d’esprit[171].
Итак, здесь явно имело место нечто, способное озадачить не только нас, но и профессионального эксперта в таких вопросах, за плечами которого были годы практического опыта. Кемп закончил беседу с нами репликой, которая весьма удивила нас и которую мы имели все основания вспомнить. «Не доверяйте никому, — заявил он. — Даже мне».
Тем временем мы упорно пытались договориться с Плантаром о встрече «с глазу на глаз», которая, по его словам, была необходима. По причинам, которые мы поняли чуть позже, Плантар оказался для нас совершенно неуловимым. Часто мы подолгу не могли ему дозвониться. Когда же мы попадали на него, он уклонялся от разговора, ссылаясь то на плотный график, то на проблемы с учебой сына, то на спешный отъезд в Париж, то на жуткую простуду. В прежние годы он был всегда рад встретиться с нами. Теперь же он явно уклонялся от этого. Нас же занимали другие вопросы. Мы изучали историю Нового Завета, кельтское христианство и прочие материалы, составившие первую часть этой книги. И все же мы были весьма разочарованы, что время шло и шло, а намеченная встреча с Плантаром все откладывалась и откладывалась. И он сам, и члены Приората Сиона начинали казаться нам все более подозрительными.
На другом фронте также произошло не слишком много событий. Наши запросы о состоянии судебного иска против Шомейля показали лишь то, что дело затягивается. Книга Шомейля вышла, но оказалась переизданием прежней работы, с новым предисловием и послесловием. В ней не было никаких скандальных разоблачений вроде тех, что были обещаны в анонимном памфлете.
Наконец, мы получили от Плантара письмо. Подчеркнуто формальным тоном он согласился провести длительную личную встречу с нами, но с оговоркой: «Я был бы рад увидеться с вами в конце сентября в дружеской обстановке, но весьма сожалею, что не смогу сообщить вам никакой информации для ваших публикаций».
В том же письме Плантар заявлял, что ему удалось установить, что датированный 1955 г. документ, на котором стоят подписи виконта Аезерса, майора Кловса и капитана Наттинга, является подлинным. Документ, по его словам, изучали и заверили «эксперты». В то же время он признал, что документ от 1956 г. — тот самый, на котором стоит подпись лорда Селборна и упоминается Ллойд Банк Юреп — представляет собой фальшивку. Затем следовала выделенная одними заглавными буквами фраза о том, что нотариально заверенные документы «должны оставаться конфиденциальными и их не следует публиковать» — реплика тем более удивительная, что эти документы, по собственному признанию Плантара, уже давно опубликованы Луи Базаром и потому более не являются конфиденциальными. Более того, «я распорядится запретить во Франции любые публикации, касающиеся Приората Сиона и меня лично, начиная с марта 1984 г.».
Здесь особенно интересна сама фразеология этого заявления. Разумеется, мы не могли поверить, что Плантар обладает столь всеобъемлющими цензорскими полномочиями. На самом деле это, вероятно, означало, что он отдал распоряжение всем членам Приората Сиона хранить молчание на сей счет. Его запрет не мог распространяться на всю прессу, но наверняка был решающим для различных внутренних источников, которые в последние тридцать лет организовывали «утечки» информации.
Был в письме Плантара и другой важный пассаж. Из послесловия со всей определенностью следовало: «Я также выражаю официальное несогласие с публикацией переписки между генералом де Голлем и мною, а также переписки с маршалом Жюэном и Анри, графом Парижским. Эти документы, украденные из дома по адресу Сен-Лазар, 37, в Париже, являются строго конфиденциальными и остаются «государственной тайной» даже несмотря на то, что они выставлены на продажу…»
Быть может, Плантар, полагая, что мы уже получили доступ к этой переписке, ненароком выдал тот факт, что она реально существует, или хотя бы намекнул, что она носит компрометирующий характер? Или же он просто хотел, чтобы мы так подумали? К тому времени мы с подозрением относились буквально ко всему. Ничто не воспринималось таким, как оно есть, ничто не принималось за чистую монету; всему мы пытались дать альтернативное объяснение. Приорат Сиона стал казаться нам этаким подобием изображения на голограмме, которое призматически смещается в зависимости от света и угла обзора. Под одним углом они представлялись влиятельным, могущественным и богатым международным тайным обществом, среди членов которого — многие видные фигуры в сфере политики, искусства, финансов. А с другой точки зрения они представляются жалкой кучкой, узкой группой лиц, преследующих весьма туманные цели. Видимо, отчасти справедливо и то, и другое утверждение.
Готовясь к встрече с Плантаром, мы собрали имеющиеся у нас свидетельства. Среди них были по меньшей мере три серьезных улики. Мы просто не представляли, каким образом Плантар сможет объяснить хотя бы одну из них, не говоря уже о всех трех. Он, естественно, и понятия не имел ни о том, в каком направлении продвигаются наши изыскания, ни о том, что нам удалось раскопать. Мы очень надеялись, что сможем поймать его за руку.
Первой из этих улик была смерть Джона Дрика. Каким образом Плантар сможет объяснить наличие его подписи на документе, датированном 17 января 1984 г., когда этот человек умер за два года до этого?
Вторая улика также касалась подписей на «Предупреждении». Как Плантар объяснит тот факт, что образцы подписей были совершенно идентичны автографам, стоящим на Ежегодном отчете Фёрст Нэшнл Банк Чикаго за 1974 г.?
Наконец, третья улика касалась совершенно иной проблемы. В 1979 г. Плантар, который до этого был известен просто как Пьер Плантар, начал использовать куда более солидный титул: Пьер Плантар де Сен-Клер, граф Сен-Клер и граф Реды (старинное название Ренн-ле-Шато). В книге «Святая кровь и Святой Грааль» мы уже подробно говорили об этом странном обретении аристократического статуса, и Плантар был весьма задет нашими инсинуациями. Стремясь доказать, что он не просто присваивает или изобретает титулы, он показал свой паспорт и передал фотокопию свидетельства о рождении. В обоих документах он действительно именовался Плантар де Сен-Клер, граф де Сен-Клер и граф Реды, причем последний титул носил и его отец. Однако вскоре после этой встречи мы затребовали в мэрии 7-го округа копию свидетельства о рождении Плантара. Информация, содержавшаяся в свидетельстве о рождении, полученном нами из мэрии, практически во всех деталях совпадала с тем, что сообщил нам Плантар. Однако в свидетельстве из мэрии Плантар не имел никаких титулов, а его отец назван не графом де Сен-Клер или графом Реды. Он упоминается просто как «камердинер».
Конечно, это еще ни о чем не говорит. И даже если «камердинер», упоминаемый в свидетельстве о рождении, верно отражает статус отца Плантара, все равно остается немало вопросов. Как, например, Плантару удалось сделать столь превосходную «официальную копию» оригинала? Как можно продублировать саму бумагу, официальные печати и подписи — если, разумеется, они действительно были продублированы? В любом случае, вопиющее несоответствие между камердинером и графом де Сен-Клер или графом Реды требует разъяснений. Мы предвкушали, что если мы разом, без всякого предупреждения и не давая ему времени прийти в себя, представим Плантару все три улики, его реакция наверняка окажется весьма красноречивой. Даже мгновенное замешательство может сказать о многом.
Перед нашей конфронтацией с Плантаром имела место и еще одна загадка. Наши претензии будут более убедительными, рассуждали мы, если мы заготовим копию Ежегодного отчета Фёрст Нэшнл Банк Чикаго за 1974 г., а также будем иметь при себе оригиналы подписей Дрика, Фримана и Аббу и сможем предъявить их Плантару лично. Поэтому за неделю до намеченной поездки в Париж мы позвонили Кемпу и попросили его, не мог бы он прислать нам ксерокопию документа [имеется в виду отчет за 1974 г. — Пер.]. Мы подробно объяснили, для чего это нам нужно. Кемп ответил, что нет проблем и что он вышлет ксерокопию на следующий день.
Однако на следующий день у нас раздался весьма обеспокоивший нас звонок. Нам позвонила секретарша Кемпа. Она сообщила, что шеф велел выслать нам ксерокопию последней страницы Ежегодного отчета за 1974 г. — ту самую, на которой стояли три интересовавших нас подписи. Секретарша несколько раз пыталась выполнить распоряжение шефа, но ксерокопия у нее упорно не получалась! Она перепробовала все ксероксы у них в офисе, но подписи на них так и не воспроизводились.
На следующий день мы вновь позвонили Кемпу. Он занялся этим вопросом лично, и объяснение, по его словам, оказалось довольно простым. Подписи на Ежегодном отчете — вероятно, в качестве защитной меры для предотвращения несанкционированного копирования — были отпечатаны светло-синими чернилами, в состав которых не входит графит. А без хотя бы минимального содержания графита ксерокопию получить невозможно.
Это объяснение выглядело простым и понятным. Ранее мы вместе с Кемпом пришли к выводу, что подписи на «Предупреждении» Приората Братства Сиона были просто пересняты с Ежегодного отчета за 1974 г. Но если сделать такую ксерокопию технически невозможно, каким же образом ее получил Плантар?
Конечно, были и другие объяснения. Подписи на Ежегодном отчете, могли, к примеру, быть сфотографированы, и ксерокопия для фальшивки делалась уже с этого фото. Но тогда почему кто-то так стремился скопировать именно эти подписи? Почему бы не взять какие-нибудь другие, с ксерокопией которых не возникло бы никаких проблем? Если фальсификатор был настолько беззаботен, что воспроизвел подпись человека, умершего два года тому назад, к чему было преодолевать все эти трудности, если для него вполне сошли бы и любые другие подписи?
В последующие несколько дней эта загадка не давала нам покоя. Тем не менее у нас все же были три чрезвычайно важных улики, с которыми можно было идти на конфронтацию с Плантаром. Как под документом могла появиться подпись Джона Дрика, если он умер за два года до этого? Как Плантар может объяснить абсолютную идентичность подписей на «Предупреждении» Приората Сиона и на Ежегодном отчете банка за 1974 г.? И как, наконец, он объяснит, что в свидетельстве о рождении, полученном из мэрии, то есть вполне официальном документе, указано, что его отец был не графом, а камердинером? Вооружившись всеми этими доказательствами, мы отправились в Париж на встречу, которую не без иронии окрестили «моментом истины».
В воскресенье, 30 сентября, мы прибыли в Париж и имели беседу с Плантаром в том же назначенном месте — баре «La Tipia». Прежде мы всегда приезжали заранее и ждали появления Плантара. На этот раз, хотя мы были весьма пунктуальны и пришли вовремя, он уже поджидал нас. Через несколько мгновений стало ясно, что он ожидал нас, готовясь к беседе, так сказать, в новом качестве. И прежде чем мы успели задать ему хотя бы один из компрометирующих вопросов, он уже отвечал на них.
Раскланявшись друг с другом, мы обменялись ритуальными рукопожатиями, а затем заказали по чашечке кофе. Мы запаслись миниатюрным магнитофоном и честно положили его на стол. Плантар взглянул на него с некоторым сомнением, но возражать не стал. Затем мы достали из портфеля копию «Предупреждения» приоров Сиона, на котором стояли подписи Джона Дрика, Гэйлорда Фримана и Робера Аббу. Не успели мы произнести хоть слово, Плантар сам указал на эти три подписи.
— Видите, они сделаны с помощью штампа, — произнес он, жестом указывая на них и как бы штампуя их.
Мы недоуменно переглянулись. Возможность этого даже не приходила в голову ни нам, ни Кемпу. Да, действительно, резиновый штамп — это убедительное объяснение полной идентичности подписей под «Предупреждением» и под Ежегодным отчетом, совпадения всех их размеров и деталей. Крупные коммерческие организации, государственная администрация и многие другие учреждения, в которых приходится обрабатывать и оформлять груды документов, действительно пользуются такими штампами. Директор крупной компании обычно не подписывает собственноручно многие сотни платежных чеков. Тем не менее Плантар ясно дал понять, что он имеет — или во всяком случае имел — доступ к тому самому штампу, который использовался на Ежегодном отчете за 1974 г.
— Но, — возразили мы, быстро собравшись с мыслями, — один из людей, чьи подписи стоят на этом документе…
— Мертв, — тотчас прервал нас Плантар, так что слова застыли у нас на устах. — Да, Джон Дрик умер в начале 1982 г. Однако Приорат Сиона продолжал использовать его подпись на внутренних документах до тех пор, пока вакансия, возникшая после его смерти, не оказалась заполненной.
Нам это не показалось достаточно убедительным объяснением. В конце концов, использование подписи умершего человека — это едва ли распространенная практика в организациях любого рода. Однако мы не стали оспаривать утверждение Плантара. Мы были не в состоянии дискутировать с ним о внутренних делах и практике, принятой у членов Приората Сиона, сколь необычными они ни казались бы.
Мы никогда не упоминали в разговоре с Плантаром ни о Кемпе, ни о том, что Кемп встречался с Гэйлордом Фриманом. Плантар также явно не показывал, что ему известно кое-что и о том, и о другом. Вместо этого он — просто к слову или же желая намекнуть, что ему все известно, — неожиданно заметил, что в декабре прошлого года была официально отменена статья XXII устава ордена. И в последние девять месяцев члены Приората Сиона более не обязаны признавать свое членство в ордене. Наоборот, они получили инструкцию отрицать, что им что-либо известно об ордене, и не делиться никакой информацией о нем.
Мы были просто обезоружены. Вопреки нашим ожиданиям, Плантар фактически ответил на все вопросы, которыми мы намеревались обескуражить его. Он не размышлял над ответами, не делал пауз, чтобы собраться с мыслями, и даже ничуть не смутился. Более того, он дал ответы на все вопросы, которые мы собирались обрушить на него. У подобного поведения есть лишь два объяснения. Либо этот человек обладал даром ясновидения, что представлялось нам маловероятным, либо его предупредили. Но источники, от кого могло исходить предупреждение, были крайне ограничены, а мы верили в благоразумие Кемпа.
Оставался вопрос о противоречиях в свидетельствах о рождении. Естественно, мы упомянули о них. Плантар оставался совершенно невозмутим. Он не сделал даже краткой паузы, не выказал ни тени растерянности и смущения. Напротив, он одарил нас краткой, снисходительно-иронической улыбкой, как бы безмолвно комментируя нашу бестактность, словно мы попытались вторгнуться в его частные дела и личную жизнь. Да, согласился он, указывая на свидетельство, в котором его отец был назван камердинером, этот документ был подброшен в мэрию в годы войны. Такова была обычная практика в те годы, пояснил он. Тогда было заурядным явлением (особенно если дело касалось людей, так или иначе связанных с движением Сопротивления) подбрасывать в архивы ложную информацию, чтобы ввести немцев в заблуждение.(2)
Это объяснение мы попытались проверить. На следующий день мы отправились в мэрию и предъявили тамошним чиновникам оба противоречащих друг другу свидетельства. Нам сразу же ответили, что в годы войны многие документы были сознательно фальсифицированы, чтобы обмануть или ввести в заблуждение немецких оккупантов. Многие подлинные документы были уничтожены или изъяты и спрятаны.(3) Мэрия может ручаться за подлинность только материалов, относящихся к послевоенному времени. Что же касается документов, относящихся к периоду до 1945 г., то тут доказать достоверность материалов просто невозможно. Все, что чиновники могли сказать, — это посоветовать поискать в архивах. Если отец План-тара действительно был графом, было бы естественно скрывать этот факт от гестапо, которое целенаправленно преследовала и уничтожало аристократию. Поэтому Плантар вполне мог изъять свое свидетельство о рождении и подменить его подложным. И если после войны он не позаботился о том, чтобы произвести обратную замену и передать в мэрию подлинные документы, информация, хранящаяся в мэрии, является ложной.
В ходе беседы в «La Tipia» возник ряд других вопросов. Как и на прошлых встречах, Плантар не упустил случая пророчествовать о крупных событиях в общественной жизни. Сейчас все становится на свои места, заметил он. Все фигуры занимают на шахматной доске предназначенные для них позиции. Его теперь ничто не остановит, заявил он, не уточняя, что или кого именно. Миттеран, добавил он, представлял собой необходимый этап развития. Однако теперь он сделал свое дело и может уйти. Настало время двигаться дальше, заметил Плантар, и ничто не в силах этому помешать.
Естественно, мы спросили Плантара, знаком ли он лично с Гэйлордом Фриманом. Да, конечно, патетическим тоном отвечал Плантар, в полной уверенности, что его слова будут записаны на пленку. Мы спросили его, с какой стати такой крупный американский финансист, как Гэйлорд Фриман, может так или иначе проявлять активный интерес к реставрации Меровингов во Франции. Плантар немного помедлил. Для людей такого плана, как Фриман, проговорил он, главной целью усилий является общеевропейское единство, создание Соединенных Штатов Европы, которые объединили бы все государства континента в сплоченный блок, сравнимый с США и СССР. В то же время Плантар упомянул о расширении Общего рынка — создании финансовой или экономической модели, аналогичной ЕЭС, которая в перспективе включила бы в себя и Соединенные Штаты. За этим последовала новая пауза, после которой Плантар добавил фразу, прозвучавшую как своеобразное резюме к этой теме. Сегодня, заметил он, было бы неверным отождествлять непосредственные цели Приората Сиона с реставрацией династии Меровингов.
Последнее утверждение прозвучало неожиданной новостью, продиктованной ситуацией, сложившейся после выхода в свет нашей предыдущей книги. Быть может, предположили мы, в этом и заключается источник трудностей в отношениях между «англо-американским контингентом» и прочими членами Приората Сиона? Возможно, виной этому и внутренние трения. Английские и американские члены ордена настаивали на переносе приоритетов с монархической идеи, столь дорогой сердцу Плантара, на более приземленные и практические экономико-политические принципы деятельности. Когда мы затронули эту тему, Плантар отказался ее комментировать.
— А что же Ватикан? — поинтересовались мы, пытаясь задеть струны, которые могли бы побудить Плантара рассказать об этом поподробнее. — Является ли нынешний папа римский потенциальным союзником или потенциальным противником подобных планов?
— Не бывает ни «плохих», ни «хороших» пап, — отвечал Плантар. — Это — чем бы оно ни было — является для Ватикана вопросом текущей политики, к реализации которой причастен любой папа. В любом случае с Ватиканом в этом вопросе было достигнуто согласие. Правда, пришлось пойти на некоторые уступки, но они носили чисто номинальный характер.
Кстати, добавил Плантар, наша книга не вызвала недовольства в Ватикане. Он заметил это вскользь, просто чтобы показать, что ему известна эта информация.
21ПЕРСПЕКТИВЫ ШИРЯТСЯ
Комментарии Плантара были весьма расплывчаты, но на нас тем не менее произвела сильное впечатление та готовность, с которой он обсуждал политические интересы Приората Сиона. В прошлом он не просто отказывался затрагивать подобные темы. Он вообще отрицал, что такие проблемы существуют. С чего же он теперь стал столь откровенен? Действительно ли просто хотел поделиться с нами или же в этом присутствовали другие интересы?
Более всего нас поразил тот факт, что Плантар, с большей или меньшей эффективностью, отклонил все те потенциальные доказательства, которые мы собирались предъявить ему. Мало того. Они не произвели на него ни малейшего впечатления. Все говорило о том, что его заранее предупредили. Но никаких доказательств этого у нас не было, и Кемп, когда мы сообщили ему об этом, тоже был крайне заинтригован.
В любом случае мы сочли себя свободными от обещания, данного нами Плантару в начале этого года. Тогда, во время телефонного разговора, мы пообещали ему не идти на личный контакт с Гэйлордом Фриманом до тех пор, пока мы не побеседуем с Плантаром «с глазу на глаз». И вот эта встреча, наконец, состоялась. После нее мы сразу же написали Гэйлорду Фриману в Чикаго, упомянув о его встрече с Кемпом и попросив его подтвердить в письменной форме позицию, высказанную им в ходе интервью. Вскоре мы получили весьма резкий ответ. В письме к нам, как в интервью, данном Кемпу, Фриман отрицал свое членство в ордене приоров Сиона, отрицал, что знаком с Плантаром, и вообще отрицал причастность к событиям, расследование которых вынудило нас пойти на контакт с ним. Он вспомнил, что подписи «были заимствованы» из Ежегодного отчета Фёрст Нэшнл Банк Чикаго за 1974 г. Он не желал, чтобы этот документ цитировался в какой бы то ни было книге. В своем письме, как и в интервью Кемпу, Фриман выказал полное отсутствие интереса к этой теме. Он не расспрашивал, как и для чего кто-то воспользовался его именем и подписью.
Три недели спустя после беседы с Плантаром в Париже мы получили от него пакет. На нем стоял наш адрес, а в нем самом мы обнаружили копии двух писем, адресованных членам ордена Приоров Сиона. На первом письме стоял тот же гриф Приората Сиона, что и на пресловутом «Предупреждении». На нем была указана дата: Кагор, 10 июля 1984 г., то есть за два с половиной месяца до нашей последней встречи в «La Tipia».
В тексте письма Плантар уведомлял всех членов ордена Приората Сиона о том, что он слагает с себя полномочия Великого магистра и отказывается от членства в ордене. Будучи избран Великим магистром Приората Сиона 17 января 1981 г. на конклаве в Блуа, Плантар сегодня, по его словам, чувствует себя вынужденным, «вследствие проблем со здоровьем» и «по причинам личной и семейной независимости» сложить с себя и членов своей семьи полномочия, которые налагает членство в ордене. Его решение вступает в силу через шестьдесят дней «в соответствии с внутренним уставом ордена». Внизу на той же странице он цитировал «указ от 16 декабря 1983 г.», согласно которому статья XXII устава ордена отменялась. Теперь все члены ордена были «обязаны сохранять анонимность» и «отвечать отрицательно» на любые вопросы об их причастности к ордену. За этим следовала приписка о том, что «идентификация документов должна производиться посредством кода», хотя было не вполне ясно, имеется ли в виду некий шифр или сопроводительный код.
Второе письмо было датировано следующим днем, 11 июля 1984 г., и на нем также стояла пометка «Кагор». На этот раз оно было написано на бланке с личным грифом Плантара. На нем стоял герб Плантара — малиновый щит с кругом, внутри которого находилась золотая лилия, и был начертан девиз «Et in Arcadia Ego…». В тексте письма, адресованного «дорогим братьям», Плантар повторяет, что он только что принял решение о сложении с себя полномочий Великого магистра, и напоминает, что посвятил сорок один год жизни ордену, в члены которого он был принят 10 июля 1943 г. по рекомендации аббата Франсуа Дюко-Бурже. За три с половиной года пребывания на посту Великого магистра, писал Плантар, он проделал громадный объем работы и совершил множество поездок. Теперешнее состояние здоровья более не позволяет ему работать в том же ритме.
Далее он добавил, что его отставка была продиктована и другими факторами. Он ушел с поста Великого магистра, заявил Плантар, потому что не одобрял «некоторые маневры», осуществляемые «нашими английскими и американскими братьями», а также в связи с желанием обеспечить независимость для себя самого и членов своей семьи. Был и еще один мотив, признал Плантар, который повлиял на его решение, а именно — публикация «в прессе, книгах и разного рода памфлетах, образчики которых хранятся в Национальной библиотеке», различных «подложных и фальсифицированных документов», касающихся его лично. В качестве примера он назвал свидетельства о рождении, репродукции внутренних материалов Приората Братства Сиона с подписями более чем десятилетней давности, а также компания по дискредитации его лично, побудившая его выступить с особым заявлением в Нантерре 16 декабря 1983 г. В заключение он желал своим братьям всего наилучшего в борьбе «за победу и установление более справедливого общества».
Что же нам было делать с присланными письмами? На первый взгляд, все выглядело достаточно простым. Однако одним из важнейших аспектов их содержания было то, что они весьма подробно и пунктуально касались тех самых вопросов, которые были озвучены в ходе нашей последней встречи с ним три недели назад, то есть в период, когда, как мы теперь понимали, Плантар говорил уже не как Великий магистр и даже не рядовой член ордена Приорат Сиона. У нас создалось впечатление, что письма о сложении с себя всех полномочий были написаны после встречи с нами. С другой стороны, не подлежало сомнению, что в последние семь с половиной месяцев в атмосфере внутри ордена чувствовалась некая напряженность. Правда, сетования на трудности и трения с «англо-американским контингентом» звучали и прежде. Можно вспомнить и упоминание об отмене статьи XXII устава ордена. И те трудности, с которыми мы столкнулись весной и летом при контактах с Плантаром, пытаясь условиться с ним о встрече, вполне могли быть следствием каких-то внутренних конфликтов среди членов Приората Братства Сиона.
Особый интерес представляло небольшое письмо Плантара, сопровождавшее эти письма. По его словам, он хотел прислать нам копии этих конфиденциальных документов и тем самым подтвердить, что начиная с марта 1984 г. он официально отказывается от любых встреч и интервью, предмет которых так или иначе имел отношение к Приорату Братства Сиона. Выделенный курсивом пассаж в тексте самого Плантара был подчеркнут. Возникало впечатление, что это письмо представляет собой официальный документ, который прочие члены ордена должны принять (или отвергнуть). Плантар ясно показывал не столько нам, сколько кому-то еще, что начиная с марта этого года он не обсуждал никаких вопросов, касающихся Приората. И когда он встречался с нами в конце сентября, срок, назначенный для вступления в силу его отречения (шестьдесят дней), давно истек. Когда он беседовал с нами, он уже не являлся ни Великим магистром Приората Братства Сиона, ни даже членом ордена, а действовал как частное лицо. Когда мы сидели с ним за столиком в том же «La Tipia», приоры уже выбрали себе нового Великого магистра или, во всяком случае, подобрали кандидата на этот пост.
Отставка Плантара была окружена крайним дефицитом информации. Луи Вазар, которому мы позвонили разу же, как узнали эту новость, был буквально ошарашен. Он так ничего и не сказал, за исключением того, что это — тяжелый удар, и теперь ордену предстоят значительные перемены, «благоприятные далеко не для всех». Маркиз де Шеризи упорно отказывался отвечать на наши письма, а дозвониться ему было решительно невозможно. Столь же неуловимым стал и сам Плантар, за исключением разве что ритуального обмена поздравительными открытками на Новый год.
У отставки Плантара могло быть по меньшей мере четыре возможных объяснения:
1. Мы проследили документальные свидетельства существования реального исторического Приората Сиона с XII по XVI в. Однако после 1619 г. орден все активнее сходит с исторической сцены, нередко действуя под покровом других организаций, а порой и вовсе исчезая из поля зрения. Возможно, он вообще прекратил существование, и нынешние члены Приората Сиона, зарегистрированные в 1956 г., представляют собой фикцию, своего рода интеллектуальную игру, организованную по не вполне ясным мотивам Плантаром и несколькими его ближайшими единомышленниками, которые сумели отыскать и использовать документы, восходящие к истинным членам Приората. Однако какова бы ни была эта «игра» и ее мотивы, она продолжается вот уже три десятилетия, хотя пока не предпринималось попыток спекуляции на том финансовом потенциале, который был накоплен за эти годы. Однако (при условии, что сценарий избран правильно) в определенный момент в 1984 г. Плантар счел, что он «заигрался» и зашел слишком далеко. Возможно, причиной этого решения было наше расследование, не исключено — чье-то еще. Имена, связанные с деятельностью «Гардиан Эшуранс» и в еще большей степени — с Фёрст Нэшнл Банк Чикаго, видимо, означали явный перебор и повлекли за собой целую лавину публичных скандалов и судебных разбирательств. Как следствие этого, Плантар решил покончить с этим и выйти из игры. Заявив о своем выходе из рядов ордена Приорат Братства Сиона, он стал утверждать, что теперь ему ничего не известно о дальнейших действиях ордена. На самом же деле после выхода Плантара из игры Приорат Братства Сиона попросту перестал существовать.
2. Приорат Братства Сиона реально существует, представляя собой вполне добропорядочную организацию неясного происхождения, но сам Плантар окончательно скомпрометирован. Возможно, он переступил незримую черту, прислав нам документы за подписями Дрика, Фримана и Аббу, и это привело к разглашению секретных материалов ордена, на что он не имел права. Возможно, Шомейль или кто-то еще располагали материалами, оглашение которых могло вызвать серьезные политические и иные волнения. Не исключено, что это не устраивало правительство Франции или какую-то другую организацию, которая перевела крупные депозиты на счет в швейцарском банке. В любом случае Плантар провинился, пусть даже и потенциально, в глазах ордена, и братья сочли за благо отправить его в отставку. Возможно даже, что этот шаг был сделан под нажимом, все равно — внешних факторов, таких, как интриги какой-либо иностранной разведки, или происков внутренней оппозиции, в частности «англо-американского контингента».
3. Письмо о сложении полномочий — реальный факт, и никакого скрытого смысла усматривать в нем не следует. Плантар добровольно решил покинуть свой пост. Его братьев, в частности, Луи Вазара, это решение повергло в шок не меньше, чем нас, и вскоре должен быть избран (если уже не избран) новый Великий магистр.
4. Приорат Сиона, зарегистрированный во Франции в 1956 г., вполне мог быть изобретением Плантара. Это могло быть и полное реальное тайное общество международного масштаба. Наконец, орден мог представлять собой любую структуру между этими двумя крайностями. Но чем бы ни был орден, Плантар счел за благо покинуть его ряды и избавиться от домогательств дотошных «следователей», в том числе и нас. Для этой цели он и придумал всю эту шараду. Несмотря на его официальную отставку, Приорат продолжал функционировать, как и прежде, а сам Плантар, который, видимо, остался не только членом, но и Великим магистром ордена, смело мог отрицать, что ему известно что-либо об их деятельности. В декабре 1983 г. он своим указом отменил статью XXII устава ордена. В действительности же он просто «вывернул наизнанку» статью XXII устава, обязав всех членов ордена не признавать, а отрицать свою причастность к нему. Распространив среди членов ордена письмо с сообщением о своей отставке, Плантар просто действовал в духе собственного эдикта. Если это так, то его официальный уход — не более чем уловка.
Таковы четыре возможных варианта. Разумеется, в каждом из них могли быть свои собственные варианты и версии. На Плантара наверняка оказывалось давление со стороны ордена и в первую очередь — его «англо-американского контингента». Подвергался он и давлению извне, видимо — со стороны некой неустановленной могущественной структуры. Кроме того, могла иметь место и целенаправленная дезинформация. Часть ее исходила от самого Плантара, но немалая доля приходилась и на другие источники. Мы уже высказывали предположение, что такая дезинформация могла быть адресована и нам, а другая ее часть могла быть направлена против самого Плантара.
Пока мы пытались разобраться в ситуации, неожиданно всплыли другие возможные объяснения отставки Плантара. И хотя на первый взгляд они казались малозначительными, на самом деле они были наиболее взрывоопасными. Спустя неде лю после получения пакета от Плантара нам прислали еще один анонимный (или, лучше сказать — подписанный псевдонимом Корнелиус) памфлет. Как и в случае с более ранним памфлетом, он представлял собой пасквиль в виде рекламного объявления о выходе в свет новой книги, автором которой значился Корнелиус и озаглавленной «Скандалы в Приорате Сиона». К сожалению, мы не можем процитировать даже выдержки из этого памфлета. Дело в том, что он — крайне взрывоопасный документ. Как никакой другой материал, с которым нам приходилось сталкиваться, он содержит полдюжины резких выпадов против широко известных деятелей международного масштаба. Однако мы можем изложить его основные постулаты.
1. Бывший банкир Микеле Синдона в то время отбывал тюремное заключение в Италии за мошенничество, и ему было дополнительно предъявлено обвинение в убийстве итальянского следователя Джорджо Амброзоли. (Синдона умер в марте 1986 г., выпив чашечку кофе, в которой был найден яд.) По утверждению Корнелиуса, убийство Амброзоли на самом деле было подстроено видным итальянским политиком, до сих пор занимающим важный государственный пост. Этот человек, по утверждению Корнелиуса, является высокопоставленным членом ордена Приорат Сиона, сыгравшим заметную роль в избрании в 1981 г. Пьера Плантара Великим магистром ордена. Судя по косвенным намекам, это убийство связано со скандалом, к которому был причастен Банко Амброзиано, один из банков Ватикана, и с аферой, кульминацией которой явилась таинственная смерть итальянского банкира Роберто Кальви, который в 1982 г. был найден повешенным под мостом Блэкфрайерс Бридж в Лондоне.
2. Корнелиус обвинял Микеле Синдону в целом ряде теневых финансовых сделок, к которым прямо или косвенно был причастен Приорат Сиона. Те же обвинения были брошены и в адрес ряда банкиров в США.
3. В мае 1974 г. кардинал Жан Даньелу, главный оратор Ватикана в вопросе о сохранении целибата среди клириков, был найден мертвым в ситуации, породившей множество злорадных слухов и отзывов. В деле оказалась замешана молодая стриптизерша из ночного клуба. На теле покойного была найдена значительная сумма денег. (1) В молодые годы кардинал Даньелу одно время был тесно связан с Жаном Кокто и получил известность в литературных кругах Франции как переводчик на латинский язык произведения Кокто «Oedipus rex»[172]. Благодаря знакомству с Кокто будущий кардинал, по-видимому, установил контакт с Пьером Плантаром де Сен-Клером. По утверждению Корнелиуса, кардинал Даньелу был замешан в секретных финансовых махинациях приоров Сиона. Считается, что именно он сыграл важную роль в разоблачении и устранении неугодных банкиров, таких, как Микеле Синдона. Смерть самого кардинала, наступившая, по официальной версии, от сердечного приступа, тоже, как прозрачно намекает «Корнелиус», была далеко не несчастным случаем.
4. Корнелиус далее высказывает предположение, что Приорат Сиона, возможно, тесно связан с итальянской мафией и влиятельной итальянской масонской ложей П2, которая произвела подлинную сенсацию в 1981 г., когда сведения о ее существовании, деятельности и членах стали достоянием широкой общественности. Здесь заслуживает особого упоминания убийство итальянского генерала Далла Чьесеа, совершенное мафией, и два крупных финансовых скандала в той же Италии.
5. 19 января 1981 г., то есть всего два дня спустя после того, как Пьер Плантар де Сен-Клер был избран Великим магистром ордена Приорат Братства Сиона, высокопоставленный член ордена имел встречу с небезызвестным Личо Джелли, Великим магистром ложи П2. Эта встреча, по слухам, состоялась в том же баре «La Tipia» на рю Ром в Париже.
Здесь необходимо отметить, что, несмотря на доскональные изыскания, ни одно из обвинений, выдвинутых Корнелиусом, так и не было доказано. А за отсутствием подобных доказательств его памфлет может считаться клеветой и стать предметом судебного разбирательства, что, как мы уже говорили, может повлечь серьезные последствия. Насколько нам известно, памфлет получил широкое распространение. Выдвинутые в нем обвинения, несомненно, рассматривались журналистами и либо отвергались, либо принимались за чистую монету. Но если обвинения Корнелиуса содержат хоть какую-то долю истины, это означает, что они, образно говоря, приоткрывают крышку горшка с особенно отвратительными червями. В любом случае посредством этого памфлета Корнелиус, что называется, красит Приорат Братства Сиона той же краской, что и мафию, и ложу П2. Он — пусть даже всего лишь в сознании людей — отнес деятельность Приората Сиона к теневой сфере европейской политики, той самой, где мафия смыкается с тайными обществами и разведывательными службами, где крупный бизнес действует рука об руку с Ватиканом, где громадные суммы денег тратятся на закулисные цели, где размываются границы между политикой, религией, откровенным шпионажем, крупным бизнесом и организованной преступностью.
Все это вполне могло побудить Плантара уйти в отставку или отступить вместе со своим Приоратом Сиона в густую тень.
После ухода Плантара информация о Приорате Сиона практически иссякла. Плантар сделался еще более неуловим, чем прежде, и связаться с ним даже по телефону стало крайне трудно. Луи Вазар стал куда менее откровенен, чем прежде, когда остальные братья ордена действовали на виду. А в июле 1985 г. люди, знавшие его, были поражены известием о кончине Филиппа, маркиза де Шеризи. Какова бы ни была природа Приората Сиона и какую бы роль ни играл в ордене Шеризи, не подлежит сомнению, что это был самый колоритный, одаренный и блестящий человек, с которым нам доводилось сталкиваться в ходе наших изысканий. Он был чрезвычайно одаренным романистом, который в литературной сфере заслуживал куда большего признания и известности, чем те, которыми он пользовался.
После отставки Плантара Приорат Сиона ушел в непроницаемую тень. После 1956 г. те, кто занимался изучением этого вопроса, еще могли получить доступ к ним. С 1979 г. мы установили прямой контакт и с ними, и с их Великим магистром. В то время, особенно после выхода в свет нашей предыдущей книги, авторитет Приората необычайно возрос. И вот теперь они неожиданно ушли в тень, в подполье, накинув непроницаемый покров тайны на все свои дела и не оставив никаких следов. Если принять во внимание устремления «англо-американского контингента» внутри ордена и его внутренние интересы, надо признать, что «контингент» весьма преуспел в компрометации, если не в прямом смещении. Плантара, а затем увел Приорат из поля зрения общественности.
И все же наши изыскания продолжали развиваться одновременно в нескольких направлениях, которые шли порой параллельно оценкам Корнелиуса. Мы не могли согласиться с утверждением о связях приоров с ложей П2 и мафией. Доказательств в пользу подобного заявления просто не было. Не могли мы ничего сказать и о том, действуют ли упомянутые организации заодно с Приоратом или против него. Памфлет Корнелиуса (кстати, упомянутая в нем книга так и не вышла в свет) вполне мог быть попыткой дискредитировать Приорат путем заведомых измышлений, а не раскрытия хоть части их секретов.
Тем не менее, становилось все более очевидно, что Приорат действительно преследовал свои интересы и действительно осуществлял акции в закулисной сфере — сфере, в которой функционировали христианско-демократические партии ряда стран Европы, различные движения, ратующие за общеевропейское единство, неорыцарские ордена, разного рода масонские секты, ЦРУ, Мальтийские рыцари и Ватикан, заключая друг с другом временные союзы ради достижения конкретных целей, а затем вновь действуя поодиночке. Главный вопрос заключался в том, входил ли Приорат в эту разветвленную сеть организаций и интересов, мало связанных друг с другом. Быть может, за одной из таких ассоциаций стояли могущественные закулисные силы, предпочитавшие оставаться в тени? А может быть, такая организация сознательно предпочла покориться таким силам, выходящим за рамки традиционной иерархии ценностей? Или же одна из таких сил действительно дергала за веревочки организации-марионетки?
22ДВИЖЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ,РЫЦАРИ И СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ ЕВРОПЫ
В нашем более раннем расследовании мы проследили и убедились в реальности существования Приората Сиона в последние несколько веков. Другими словами, мы проверили истинность или, по крайней мере, вероятность притязаний, высказываемых современной верхушкой ордена на генеалогическое преемство с этим наследием. И мы, надо признать, преуспели в этом, и притом — настолько, что это развеяло весь наш первоначальный скептицизм.
Члены Приората Сиона утверждали, они были созданы как орден в 1090 г. или, по другим документам, в 1099 г. На основе подлинных документов нам удалось установить, что в 1099 г. на горе Сион в Иерусалиме действительно было основано аббатство, вверенное попечению неуловимого, но влиятельного «религиозного» ордена. 19 июля 1116 г. орден Сиона впервые упоминается в официальных хартиях и документах[173]. Мы нашли грамоту, датированную 1152 г., на которой стоит печать французского короля Людовика VIII, который подарил ордену его первую крупную резиденцию в Европе, расположенную в Орлеане. Кроме того, мы нашли чуть более позднюю грамоту, датированную 1178 г. и заверенную печатью папы Александра III[174], в которой подтверждается законность владений ордена не только в Святой земле, но и во Франции, Испании и на землях Итальянского полуострова: в Неаполе, Калабрии, Ломбардии и на острове Сицилия. Мы выяснили, что до Второй мировой войны в муниципальных архивах Орлеана существовало двенадцать документов, касающихся ордена Сиона, но в результате одной из бомбежек часть из них погибла.
Таким образом, мы можем подтвердить утверждения современных членов Приората о создании ордена и первом столетии его существования. Аналогичным образом мы смогли подтвердить и другие утверждения, касающиеся дальнейшей истории ордена. Помимо дат и перечня земельных владений, нам удалось выявить связи Приората с широкими кругами европейской знати, представители которой претендовали, что они являются потомками династии Меровингов, правившей во Франции в период с V по VIII в. Так, например, в перечне акций ордена постоянно фигурирует семейство, предком коего бы некий Жан де Гисор, который был связан родственными узами с Гуго Пайенским — первым Великим магистром ордена тамплиеров. Особую роль в истории ордена Сиона, будучи также связаны с ним родственными узами, сыграл род графов де Сен-Клер, предков нынешнего лидера и Великого магистра приоров Сиона в 1981–1984 гг. — Пьера Плантара де Сен-Клера. Действительно, наши разыскания позволили выявить нечто такое, на что есть лишь глухие намеки в документах современного ордена, а именно что Приорат Сиона на протяжении своей истории был семейной структурой, организацией, ядром которой служили некоторые королевские и аристократические дома.
Приорат фигурирует под своим именем в документах XII — начала XVII в. Затем, в документе, датированном 1619 г., говорится, что Приорат навлек на себя недовольство короля Франции Людовика XIII, который отобрал у него его давнюю резиденцию в Орлеане и передал ее иезуитам. После этого Приорат Сиона практически исчезает со страниц исторических хроник и появляется вновь лишь в 1956 г., когда они открыто заявили о себе и зарегистрировались во французском «Официальном журнале». Современный орден любит ссылаться на некоторые свои акции в период между 1619 г. и XX в., выделяя исторические события, к которым он был причастен, и конкретные исторические процессы, в которых он был живо заинтересован. Рассмотрев интересующие нас события, мы обнаружили бесспорные свидетельства причастности к ним неких организованных и влиятельных структур, действующих за кулисами и иногда использующих ту или иную организацию в качестве ширмы или фасада. Сами эти структуры названы не были, но есть все основания полагать, что это и был Приорат Сиона. Более того, в их составе действовали представители тех же самых семейств, связанных родственными узами и претендовавших на генеалогическое преемство с династией Меровингов. И независимо от того, шла ли речь о войнах за веру XVI в., движении XVII в., известном как Фронда, или масонских заговорах XVIII в., новые поколения этих родов неизменно действовали по весьма и весьма схожему плану.
На основе этих материалов мы можем утверждать, что действительно существует некий аналог прямой преемственной связи между современными членами Приората Сиона и орденом того же названия, который в 1619 г. был лишен своей резиденции в Орлеане. По прошествии трех с половиной веков можно уверенно говорить о том, что Приорат Сиона уцелел и продолжает действовать, хотя по большей части — за фасадами и через посредство различных организаций. Нам удалось проследить его причастность к движению за Святое Причастие во Франции XVII в. — к обществу неортодоксально, если не сказать — еретически настроенных клириков, группировавшемуся вокруг Сен-Сюльпис в Париже, к таинственным и неуловимым розенкрейцерам начала XVII в., действовавшим в Германии, к некоторым ритуалам масонства XVIII в. и, наконец, к политическим заговорам и эзотерическим тайным обществам XIX в.
Через посредство всех этих организаций и благодаря давним связям с одними и теми же семействами сложился особый несокрушимый континуум, просуществовавший с 1619 г. вплоть до наших дней.
А как обстоит дело сегодня? Когда мы впервые встретились с Плантаром в 1979 г., он однозначно подтвердил эту информацию. По его словам, он достаточно компетентен, чтобы обсуждать историю ордена. Однако в том, что касается будущего, то он предпочел ограничиться уклончивыми намеками, а о настоящем вообще не захотел говорить. Разумеется, в 1983–1984 гг. он несколько пересмотрел свои взгляды, — настолько, что счел возможным показать нам нотариально заверенные документы, подтверждавшие, что пергаменты Соньера были доставлены в Англию, а также экземпляр «Предупреждения» с подписями Дрика, Фримана и Аббу. Эти подписи вывели нас на совет директоров прежней «Гардиан Эшуранс Компани» и Фёрст Нэншнл Банк Чикаго. Но ничего конкретного так и не было сказано, не прозвучало ничего определенного. Мы буквально задыхались в миазмах дезинформации, и наши расследования порой ставили больше вопросов, чем давали ответов. Стремясь напасть на след Приората Сиона, мы, как нам порой казалось, имели дело с призраком, миражом. Он постоянно витал перед нами. Он ускользал и оказывался неуловимым в тот самый миг, когда мы, казалось, были вот-вот готовы схватить его, и вызывающе материализовывался в нескольких шагах от нас. Нам то и дело попадались свидетельства, которые на поверку оказывались блефом или порождали новую цепочку мистификаций, призраков, прячущихся в глубине призмы или вереницы зеркал.
Мы были отнюдь не одиноки в подобных выводах. В течение года, предшествовавшего отставке Плантара, мы пользовались услугами самого настоящего профессионального следователя. Женщина, о которой идет речь, имела тридцатипятилетний опыт работы в качестве литагента ряда весьма популярных авторов. Она и ее муж, отставной военный и боец Сопротивления, имели широкую сеть контактов в сферах, доступа в которые мы, как иностранцы, не имели. Она обладала богатым опытом работы с французской бюрократией, будь то чиновники библиотек, архивов или правительственных учреждений. Постоянно проживая во Франции, она имела более удобные возможности для изысканий, чем мы, которым удавалось выкроить неделю-другую на блуждания в том или ином бюрократическом лабиринте. И если тот или иной офис оказывался закрытым, а того или иного чиновника не было на месте, она всегда могла заглянуть на следующий день, а при необходимости — на следующей неделе.
Она предоставила нам массу исключительно ценной информации. Она отыскивала фрагменты данных в самых невероятных местах и продолжала свои изыскания с впечатляющей настойчивостью. Она не поддавалась нажиму, ее невозможно было запугать и разубедить. И тем не менее ей, по ее собственному признанию, за всю ее долгую карьеру не приходилось встречать столько странностей и загадок сразу. Практически всякий раз, когда она брала по нашей просьбе интервью у какой-либо влиятельной персоны, первоначальная открытость и готовность помочь вскоре сменялась молчанием, скрытностью, а то и откровенной враждебностью. Мы спрашивали ее и ее мужа, что они думают по поводу всего этого дела и к какому выводу привели их расследования. Их мнение было единодушным. Несомненно, заметили они, здесь речь идет о закулисном «прикрытии».
Тем не менее нам удалось раздобыть кое-какую информацию не только от Приората Сиона, но и из независимых источников. Несмотря на уклончивость Плантара, плотную завесу дезинформации и молчание официальных кругов, нам удалось узнать кое-что любопытное об ордене и его бывшем Великом магистре. Полученные нами данные позволяли проследить акции Приората начиная со времен Второй мировой войны.
Вскоре после нашей первой встречи с ним Плантар переслал нам письмо, датированное 11 мая 1955 г. и присланное в Париж неким Пуарье Мюратом, который назвался кавалером ордена
Почетного легиона, награжденным медалью за воинскую доблесть, и бывшим офицером французского Сопротивления. По утверждению Мюрата, он знает Плантара с 1941 г. Далее Мюрат писал, что в период 1941–1943 гг. Плантар издавал журнал Сопротивления под названием «Vaincre». В письме говорилось также, что Плантар был заключен гестапо в тюрьму Фресне с октября 1943 по февраль 1944 г.
Мы провели проверку достоверности заявлений Мюрата. Мы написали запрос в министерство обороны Франции, которое ответило, что они не хранят архивных фондов, и поэтому нам следует обратиться к генеральному директору Архива Франции. Они также переслали наше письмо в префектуру полиции Парижа, которая посоветовала нам связаться с начальником тюрьмы во Фресне. Когда же мы направили запрос генеральному директору архива Франции, нам посоветовали обратиться в департамент Архивов в Париже. Руководство департамента архивов в Париже также отослало нас к начальству тюрьмы во Фресне. А начальство тюрьмы во Фресне захотело знать, почему мы ведем подобные расследования, и потребовало ознакомить их с деталями наших изысканий. Мы направили им ксерокопии основных материалов из нашего досье, в том числе и письмо Пуарье Мюрата. Никакого ответа мы не получили.
Это была привычная ситуация, с которой мы постоянно сталкивались в ходе наших расследований. Но в этой ситуации наша добровольная помощница чувствовала себя как рыба в воде. Проявив недюжинную настойчивость, она, наконец, по-лучила-таки ответ из Фресне. Однако присланная информация мало что дала нам: «…после изучения списков заключенных, находившихся во Фресне, мы не обнаружили никаких следов того, что Плантар прошел через это учреждение в период с октября 1943 по февраль 1944 г.». Что же, получается, что Пуарье Мю-рат, кавалер ордена Почетного легиона, удостоенный медали за воинскую доблесть, бывший офицер французского Сопротивления, в своем письме солгал? Если да, то ради чего? А если нет, то почему в тюрьме во Фресне не найдено никаких подтверждений о пребывании в ней Плантара? Быть может, записи об этом были изъяты? Или же таких записей, по некой непонятной причине, никогда не существовало?
Наши попытки отыскать хотя бы номер «Vaincre», «Журнала Сопротивления», с которым в годы войны ассоциировалось имя Плантара, оказались более успешными. Мы нашли шесть выпусков «Vaincre» — полный комплект всего, что удалось выпустить. Вопреки нашим ожиданиям, это были отнюдь не грубые, отпечатанные на плохой бумаге листовки. В них не было ничего таинственного. Журнал был отпечатан на хорошей бумаге, которую было трудно раздобыть в те годы во Франции, и в нем были помещены иллюстрации и фотографии. Первый номер, как было открыто указано, был отпечатан компанией Пуарье Мюрата в количестве 1379 экземпляров. К шестому номеру тираж достиг 4500 экземпляров. В общем, «Vaincre» представлял собой издание, которое не могло бы выходить без ведома властей. Кроме того, на предприятие такого рода требовались немалые деньги.
Судя по тем шести номерам, которые нам удалось раздобыть, «Vaincre» трудно было назвать «Журналом Сопротивления». Помещенные в нем статьи, подписанные в ряде случаев именами весьма известных фигур, представляли собой смесь эзотерики, мифа и чистой фантазии. Так, например, в журнале было много разговоров об Атлантиде. Немало внимания уделялось древней кельтской «традиции мудрости» и мифическим темам и образам, в которых они существовали. Были и либеральные рассуждения о неозороастрийской теософии, о тибетских посвященных и сокровенных городах в Гималаях. Наконец, «Vaincre» претендовал на роль органа специфической организации, или ордена Альфа Галаты.
В годы немецкой оккупации и режима Виши разного рода тайные общества, включая масонские ложи, были строго запрещены, и членство в подобных организациях строго преследовалось. Альфа Галаты никогда не называли себя тайной организацией, хотя наверняка были таковой. Действительно, они представляли собой рыцарский орден или, точнее, неорыцарский орден. У них постоянно подчеркивался рыцарский аспект, и большинство статей в «Vaincre» были посвящены темам рыцарства: Франции как средоточию всех рыцарских доблестей и роли рыцарства в современном мире. Согласно «Vaincre» и Альфа Галатам, рыцарство должно было стать орудием национального возрождения Франции: «…рыцарство необходимо, потому что наша страна не сможет возродиться иначе чем благодаря своим рыцарям».
Когда рыцарство впервые возникло в эпоху так называемых Темных веков в раннем Средневековье, институт рыцарства базировался на особых духовных или, лучше сказать, спиритуалистических началах. Обычные титулы аристократов — например, барон, граф, князь, маркиз или герцог — служили отражением реального социального и политического статуса, земельных владений и родословной. Рыцари же получали мечи и шпоры благодаря своим личным доблестям, добродетелям и особой нравственной чистоте. Впоследствии концепция рыцарства постоянно регрессировала, превратившись со временем в своего рода расхожее вознаграждение за верную службу, ну, хотя бы за создание позитивного публичного образа премьер-министра. «Vaincre» и Альфа Галаты настаивали на возрождении рыцарства в его традиционном, первоначальном понимании: «Рыцарь не может существовать без высокого духовного идеала, который являет собой неиссякаемый источник моральных, интеллектуальных и духовных сил для всех грядущих поколений».
Согласно «Vaincre», Альфа Галаты были зарегистрированы во французском «Официальном журнале» 27 декабря 1937 г. Однако проверка «Официального журнала» за период с июня 1937 по апрель 1938 г. такой регистрационной записи не выявила. Министерство обороны Франции, в которое мы обращались, официально ответило, что оно никогда не слышало ни о «Vaincre», ни об Альфа Галатах, и эти имена в его отчетах не значатся. Префектура полиции аналогичным образом отрицала, что ей известно что-либо об этом, хотя мы впоследствии выяснили, что на самом деле французский аналог Специального отдела располагает досье на Альфа Галатов и их лидеров. В любом случае, несмотря на официальные опровержения, «Vaincre» действительно существовал и имел постоянных авторов и спонсоров, среди которых был и целый ряд членов Альфа Галатов.
Одним из авторов «Vaincre» был Робер Амаду, пользующийся сегодня широкой известностью как автор книг по эзотерике и масонству, мартинист и официальное лицо в ложе, входящей в структуру швейцарской великой ложи «Альпина». (1) Другим видным автором являлся профессор Луи Де Фур, широко известный довоенный публицист правого толка. Впоследствии он был разоблачен как сторонник режима Виши. Однако в годы нацистской оккупации он пользовался репутацией независимого мыслителя и комментатора по вопросам культуры и был назначен самим Петэном на важный пост в министерстве образования.(2) В те времена имя Луи Ле Фура пользовалось авторитетом, с которым приходилось считаться. Он публично не заявлял о своей причастности к журналам типа «Vaincre», пока не убеждался, что это — издание солидное и заслуживающее доверия. В одной из своих статей Ле Фур объявил, что в течении целых восьми лет сам был членом Альфа Галатов. Среди других членов ордена он назвал такие имена, как Жан Мермо, знаменитый авиатор, погибший перед войной, и Габриель Тра-риё д’Эгмонт, автор книг по эзотерике и второстепенный поэт-мистик, к писаниям которого до сих пор не утрачен интерес.
Согласно «Vaincre», члены Альфа Галатов делились на две основных группы: «легион» и «фаланга». Роль «легиона» не была конкретизирована. Зато функцией «фаланги», как считалось, были философские исследования и подготовка будущих рыцарей. Интересно отметить, что, согласно уставу ордена, переданному в 1956 г. в префектуру полиции в Анненмассе, Приорат Сиона также делился на две основных группы: «легион» и «фалангу».
На основании этих совпадений мы поначалу решили, что Альфа Галаты выполнял роль фасада для деятельности Приората Сиона. Однако вскоре мы поняли, что это не так. Плантар лично уверял нас, что он вступил в ряды Приората лишь 10 июля 1943 г. В письме с объявлением о своей отставке он повторяет утверждение, что вступил в ряды приоров благодаря рекомендации аббата Франсуа Дюко-Бурже. Между тем его контакты с «Vaincre» и Альфа Галатами начались как минимум годом раньше. В любом случае, приоры, желавшие заполучить Плантара в свои ряды, по-видимому, одобряли деятельность Альфа Галатов. К тому же политическая ориентация двух орденов была весьма близкой, если не сказать — идентичной. Это особенно заметно в отношении и тех, и других к рыцарству. Более того, некоторые из авторов «Vaincre» впоследствии фигурировали в изданиях, связанных с Приоратом Сиона.
В первом номере «Vaincre» в качестве издателя и редактора журнала был назван «Пьер де Франс», и даже была помещена его фотография. На фотографии бесспорно запечатлен молодой Пьер Плантар, которому в то время было двадцать два года. 21 сентября Пьер де Франс, по сообщению «Vaincre», был избран Великим магистром Альфа Галатов. В четвертом номере «Vaincre», датированном 21 декабря 1942 г., имя Пьера де Франса несколько изменено и звучит как Пьер де Франс-Плантар. Его адрес: Париж 17, рю Лебото, 10, указан как штаб-квартира или центральный офис Альфа Галатов.
Несмотря на преимущественно мифический и рыцарский характер, «Vaincre» был не чужд определенной политической ориентации. Как показывает участие в нем Луи Ле Фура, журнал проявлял провишистские симпатии, а временами и открыто выступал в поддержку маршала Петэна. В первом номере «Vaincre» был опубликован гимн в честь Петэна, а Альфа Галаты названы «великим рыцарским орденом», «служащим своему отечеству» во главе «с маршалом». Кроме того, на страницах «Vaincre» время от времени появлялись злобные антисемитские статьи, отражавшие измышления нацистской пропаганды. «Чтобы возродить нашу родину в ее прежнем величии… необходимо очиститься… от ложных догм… и изживших себя принципов еврейско-масонской демократии».
С другой стороны, необходимо учитывать время и обстоятельства, в которых приходилось издавать «Vaincre». Большая часть территории Франции была оккупирована немецкими войсками, и в легальную печать не могло проникнуть ничего, что бросало тень на немецкую администрацию и ее французских приспешников. Плантар вряд ли мог бы выпускать хорошо изданный журнал типа «Vaincre», если бы открыто заявлял о поддержке генерала де Голля. Все, что появлялось на страницах «Vaincre», должно было носить предельно осторожный характер, ибо журнал печатался под постоянной угрозой, что его могут прочесть немецкие оккупанты. Чтобы выжить, журнал был вынужден делать различные заявления примирительного толка и не слишком отклоняться от официально дозволенной идеологической линии. И когда мы напоминали Плантару отдельные высказывания из «Vaincre», компрометирующие его, Плантар с готовностью признавал это. Он намекал, что за провишистской и петэновской патиной на страницах «Vaincre» публиковалась шифрованная информация и инструкции, прочесть которые могли только активисты Сопротивления.
Трудно сказать, так это или нет, однако «Vaincre» все же трудно признать «журналом Сопротивления». Однако столь же трудно принять за чистую монету его официозну^й трескотню и согласиться, что это — не более чем эзотерический журнальчик с явно выраженными вишистскими и петэновскими симпатиями. Несмотря на весь свой политический и религиозный консерватизм, аббат Франсуа Дюко-Бурже играл видную роль во французском Сопротивлении и даже был награжден медалью Сопротивления. Если он действительно выступил в роли покровителя Плантара и рекомендовал принять его в ряды Приората Сиона, весьма маловероятно, что сам Плантар, Альфа Галаты и «Vaincre» были склонны к коллаборационизму с немецкими оккупантами, как это может показаться на первый взгляд. Более того, «Vaincre» печатал не кто иной, как Пуарье Мюрат, кавалер ордена Почетного легиона и активист французского Сопротивления, награжденный медалью за воинскую доблесть. Трудно предположить, что Мюрат стал бы связывать свое имя с журналом такого типа, каким на первый взгляд представляется «Vaincre», если бы в нем не присутствовал некий иной уровень, выполняющий определенные задания Сопротивления. Наконец, как мы вскоре расскажем об этом, Плантар впоследствии был тесно связан с генералом де Голлем. Между тем известна откровенная враждебность де Голля по отношению к бывшим коллаборационистам. И если бы Плантар действительно был коллаборационистом, он никогда не занял бы такого поста, какой занимал при де Голле.
Существуют и другие факты, которые убедительно говорят в пользу Плантара. Это — Альфа Галаты и «Vaincre». Среди наиболее одиозных изданий, выходивших в годы войны на оккупированной территории Франции, был сатирический журнальчик под названием «Аu pilori». «Аu pilori» был откровенно пронацистским изданием антисемитского и антимасонского толка. Он ратовал за гонения против евреев и масонов или даже тех, в ком видели евреев и масонов. В нем публиковались имена и адреса «врагов», а также обращения с призывом помочь гестапо. Всякий, на кого обрушивался с нападками «Аu pilori», уже в силу этого не мог считаться воплощением зла. 19 ноября 1942 «Аu pilori» опубликовал вызывающий сатирический комментарий о Плантаре, Альфа Галатах и «Vaincre». Правда, никаких прямых обвинений высказано не было. Тем не менее авторы «Аu pilori» стремились представить и того, и других, и третьего в унизительном и смешном виде. Они опубликовали адрес Плантара, после чего его квартира подверглась погрому и вандализму со стороны коллаборационистских боевиков, а то и самого гестапо.
Весь третий номер «Vaincre» был посвящен защите от нападок со стороны «Аu pilori». Было объявлено об исключении одного из членов Альфа Галатов, поскольку он организовал утечку информации для «Аu pilori». В попытке опровергнуть доводы «Аu pilori» «Vaincre» ссылался на официально объявленные цели Альфа Галатов. В числе этих целей были:
1. восстановление целостности Франции в ее исторических границах и отмена демаркационной линии между немецкой оккупационной зоной и территориями, находившимися под контролем вишистов;
2. мобилизация всей энергии и ресурсов Франции на защиту нации и, в частности, призыв к молодежи об обязательной военной службе;
3. создание «нового западного ордена», «молодого европейского рыцарства», девизом которого должно стать слово «Солидарность». В каждой европейской стране эта организация, именуемая «Солидарность», должна стать первым шагом к созданию Соединенных Штатов Запада.
Судя по реальной ситуации, защита «Vaincre» от нападок «Аu pilori» не могла быть ни убедительной, ни успешной. После выхода трех очередных номеров «Vaincre» закрылся, и есть все основания полагать, что это произошло под нажимом властей. После закрытия «Vaincre» деятельность Плантара и его общественная карьера на время отошли в тень. Однако темы, затронутые в «Vaincre», вскоре заявили о себе вновь, и притом не только под эгидой Приората Сиона, но и в рамках других организаций.
Для целей нашего исследования наиболее важным моментом во всем этом деле являются Соединенные Штаты Европы. Как мы уже отмечали, «Vaincre», защищаясь от нападок «Аu pilori», объявил, что одна из основных целей Альфа Галатов — создание Соединенных Штатов Европы, или, точнее, «Соединенных Штатов Запада». Действительно, идея Соединенных Штатов Европы часто фигурировала на страницах «Vaincre». Наряду с идеей о новом европейском рыцарстве, она представляла собой одну из доминирующих тем журнала. Так, например, в первом номере было помещено изображение рыцаря, скачущего верхом на коне к солнцу, восходящему над горизонтом. Надпись на дороге гласила: «Соединенные Штаты Запада». Начало дороги было помечено 1937 г. На восходящем солнце над концом дороги стояла другая дата — 1946 г. По одну сторону дороги находилась Бретань, по другую — Бавария.
Задолго до начала войны профессор Луи Ле Фур создал небольшую группу единомышленников под названием «Энергия». В числе его ближайших друзей был человек по имени Робер Шуман, ставший впоследствии видным французским политиком. Шуман мечтал об объединении угледобывающей и сталелитейной индустрии всей Западной Европы. Однако это объединение он рассматривал лишь как предварительный шаг в рамках более крупного политического альянса — Европейской Федерации, или Соединенных Штатов Европы. В последующие годы Шуман, будучи выразителем идей Ле Фура и других авторов «Vaincre», стал одним из главных архитекторов и идеологов создания ЕЭС.
Пятый номер «Vaincre», датированный 21 января 1943 г., опубликовал статью Луи Ае Фура, который пел дифирамбы новому Великому магистру Альфа Галатов — Пьеру де Франс-Плантару. В этой статье Ле Фур упоминает имя «великого немца, одного из магистров нашего ордена». Этот «великий немец», которому тогда было уже пятьдесят восемь лет, отпускает более чем странный комплимент в адрес Пьера де Франса, которому тогда было всего 23 года:
«Мне, перед отбытием в Испанию, доставляет удовольствие сказать, что наш орден, наконец, обрел достойного главу в лице Пьера де Франса.
Теперь я абсолютно уверен, что выполнил возложенную на меня миссию. Нисколько не заблуждаясь относительно тех трудностей, которые возлагает на меня мой долг, я знаю, что до моего последнего вздоха моим девизом будет хранить верность Альфе и его вождям».
Это заявление приписывается Гансу Адольфу фон Мольтке[175], выдающемуся дипломату, уроженцу одного из самых престижных и влиятельных аристократических семейств Германии. В 1934 г. он занимал пост посла Германии в Польше. В 1938 г. он был назначен послом Германии в Великобритании.
В то самое время, когда он сделал этот лестный для Плантара отзыв, от получил назначение на пост посла Германии в Испании, где и умер в марте 1943 г.
Хотя Мольтке формально дружески относился к Гитлеру и Гиммлеру, на самом деле он был «добрым немцем». Он приходился двоюродным братом графу Гельмуту Якобу фон Мольтке и был троюродным братом Клауса фон Штауффенберга. Он был женат на сестре еще одного своего кузена, Петера Иорга фон Вартенбурга. Гельмут Якоб фон Мольтке, вместе с Петером Иоргом фон Вартенбургом, был лидером так называемого Крейсауского кружка, гражданского крыла немецкого Сопротивления гитлеровскому режиму. Граф Клаус фон Штауффенберг был организатором и вдохновителем заговора военных против Третьего рейха, кульминацией которого явилось покушение на Гитлера 20 июля 1944 г., когда в его резиденции в Растенберге была взорвана мощная бомба.
Короче говоря, человек, певший в «Vaincre» дифирамбы Плантару и признававший себя членом ордена Альфа Галатов, действовал на переднем крае борьбы за свержение нацистского режима в Германии. Во время назначения Ганса фон Мольтке послом в Испанию его двоюродный брат Гельмут Якоб фон Мольтке вел через Швецию тайные переговоры о заключении сепаратного мира с союзниками, стремясь заручиться их поддержкой в свержении и устранении Гитлера и заключении сепаратного мира с новым, демократическим правительством Германии. Находясь на посту посла в Испании, Ганс Адольф фон Мольтке должен был предпринимать аналогичные усилия. И хотя это оставалось тайной до самого конца войны, именно в этом заключалась его «миссия», с которой он отбыл из Германии. Он оказался совершенно прав, «нисколько не заблуждаясь относительно тех трудностей, которые возлагает на него его долг».(3)
Сегодня Клаус фон Штауффенберг, Петер Иорг фон Вартебург и их коллеги-заговорщики и в самой Германии, и за ее рубежами почитаются как герои борьбы против Третьего рейха. 20 июля, годовщина неудавшегося заговора против Гитлера, отмечается как национальный праздник — день Штауффенберга. Однако вплоть до сего дня не найдено никаких свидетельств и фактов, подтверждающих существование связей немецкого Сопротивления с какими-либо другими движениями Сопротивления в Европе. Возможно, так оно и было. Однако заявление Ганса Адольфа фон Мольтке на страницах «Vaincre» о том, что он был членом ордена Альфа Галатов — своего рода секретной организации, действовавшей под видом эзотерического неорыцарского ордена. Это свидетельствует и о его связях с Альфа Галатами и их Великим магистром. Быть может, Альфа Галаты на самом деле служили промежуточным звеном между немецким Сопротивлением режиму Гитлера и движением Сопротивления во Франции и других странах?
В своем письме Гельмут Якоб фон Мольтке пишет, что между его кружком заговорщиков и некой французской организацией еще в 1942 г. существовали тесные контакты. С большими трудностями, продолжает он, удалось установить связи между группами, действовавшими «…на различных оккупированных территориях, за исключением Франции, где, насколько нам известно, не существовало сколько-нибудь эффективной оппозиции, основанной на фундаментальных принципах». Однако вскоре после этого он упоминает о «нашем человеке в Париже», хотя историкам так и не удалось установить личность этого человека. Возможно, это случайность, но первый номер «Vaincre» появился лишь в конце, точнее в октябре 1942 г.
Несомненно, цели Альфа Галатов, изложенные в «Vaincre», имели много общего с задачами Крейсауского кружка, организованного фон Мольтке. Обе организации рассчитывали на молодежные движения и, шире, на мобилизацию ресурсов европейской молодежи. Обе настаивали, что в основе обновления Европы должна лежать моральная и духовная иерархия ценностей. По словам Мольтке, это — «оппозиция, основанная на фундаментальных принципах». Обе придерживались ориентации на рыцарские ценности. Обе стремились в конечном счете к созданию Соединенных Штатов Европы. Еще до войны вопрос о создании такой федерации обсуждался членами Крейсауского кружка. Следовательно, эта идея стала для Мольтке и его коллег фундаментальным краеугольным камнем послевоенной политики. По словам одного комментатора, «целью Крейсау-ского кружка, рассчитанной на длительную перспективу, было создание Европейской федерации государств, Соединенных Штатов Европы».(4)
Стремясь к своей цели, Крейсауский кружок в начале 1943 г. установил контакты с представителями британского министерства иностранных дел и видным представителем американских спецслужб — Алленом Даллесом, резидентом OSS, предшественницы ЦРУ в Швейцарии.
23ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЕ ГОЛЛЯ
С прекращением издания «Vaincre» в начале 1943 г. следы План-тара надолго исчезают из поля зрения. По крайней мере нам не удалось найти никаких следов его на протяжении последующих десяти с лишним лет. Тогда, в 1956 г., Приорат Сиона был формально зарегистрирован в «Официальном журнале». В то самое время орден передал экземпляр своего устава в субпрефектуру Сен-Жюльен-ан-Женевуа, что неподалеку от Анненмасса на границе со Швейцарией. Мы имеем копию этого устава. Впоследствии нам было сказано, что это устав — подложный, и мы получили копию «подлинного» устава. Однако, независимо от того, подлинный он или нет, этот устав, хранящийся в субпрефектуре, вновь привлек к Плантару внимание широкой общественности. Он был упомянут как человек, занимающий пост генерального секретаря Приората Сиона. По конфиденциальным данным, Приорат, как и Альфа Галаты, делился на две группы: «легион» и «фалангу». Первая из них «продолжает апостольское служение». Вторая выполняет функцию «стражей традиции». Согласно уставу, орден состоит из девяти градусов, представители каждого из которых носят титул рыцарей. Эта организация, если воспользоваться таинственным жаргоном устава, имеет следующую структуру.
Генеральная ассамблея представляла собой собрание всех членов ордена. В его составе — 729 провинций, 27 коммандарий и Верховного совета, именуемого «Кирия».
Каждая из коммандарий, а также Верховный совет, должны состоять из сорока членов, а каждая провинция — минимум из тринадцати членов.
Члены ордена делятся на две главных группы:
a). Дегион, продолжающий апостольское служение.
b). Фаланга, или стражи традиции.
Все члены ордена образуют иерархию из девяти градусов. Эта иерархия из девяти градусов насчитывает:
a). В 729 провинциях:
1. новициатов (послушников) — 6561 член:
2. крестоносцев — 2187 членов.
b). В 27 комманариях:
3. витязей — 729 членов;
4. оруженосцев — 243 члена;
5. рыцарей — 81 член;
6. командоров — 27 членов.
c). В Верховном совете «Кирия»:
7. коннетаблей — 9 членов;
8. сенешалей — 3 члена;
9. кормщиков — 1 член.
Ни в «Vaincre», ни в каком-либо другом документе или публикации мы не нашли никаких указаний, что Плантар или члены Приората Братства Сиона были исключительно католиками. Более того, в «Vaincre» сказано, что взгляды Плантара можно охарактеризовать как эзотерические, языческие и теософские. В более поздних источниках указывается, что и сам Плантар, и Приорат ориентируются на широкий спектр различных традиций, включая гностицизм и различные неортодоксальные и еретические течения христианства. Между тем, согласно уставу 1956 г., Приорат Братства Сиона — это исключительно католический рыцарский орден. Считается, что орден функционирует под официальным названием «Chevalerie d’Institutions et Regies Catholiques, d’Union Independante et Traditionaliste» («Рыцарство католических уставов и институтов союза независимых и традиционалистов»). Аббревиатура этого названия — «CIRCUIT», название журнала, который, согласно уставу, издается для распространения внутри ордена и циркулирует среди его членов.
Не вполне ясно, является устав 1956 г. оригинальным текстом или нет. Для нашего исследования он важен в первую очередь тем, что делает главный акцент на рыцарство, а, во-вторых, тем, что весьма напоминает устав ордена Альфа Галатов, опубликованный на страницах «Vaincre». Более того, он впервые за последние двенадцать лет вывел из тени имя Плантара. Начиная с этого момента, он сам и члены ордена Приорат Братства Сиона начинают все активнее ассоциироваться с загадкой пергаментов Беранже Соньера и Ренн-ле-Шато. Однако еще до этого Плантар успел стать видной фигурой в рамках более знакомого и привычного контекста.
7 мая 1954 г. французская армия в Индокитае потерпела сокрушительное и окончательное поражение в битве при Дьен Бьен Фу, которая означала для Франции потерю колониальных владений в Юго-Восточной Азии. Через шесть месяцев после этой военной катастрофы началась жестокая террористическая компания в Алжире (Северная Африка), развернутая алжирскими националистами. Преисполнившись решимости не потерпеть еще одно унизительное поражение, Франция буквально за один месяц перебросила в эту североафриканскую колонию более 20 тыс. солдат и офицеров. Со временем численность этого контингента возросла до 350 тыс. Тем не менее ситуация в Алжире продолжала ухудшаться и закончилась крупномасштабной войной, длившейся целых восемь лет.
В отличие от Индокитая Алжир находился рядом с Францией, на противоположном берегу Средиземного моря. Французское население Алжира было не изолированным анклавом иноземцев, а давно сложившейся общиной поселенцев. Города Алжира по своему этническому составу были скорее французскими, чем североафриканскими. Алжир рассматривался во Франции не как заморское владение, а как неотъемлемая часть континентальной Франции. В результате этого конфликт в Алжире вызвал крупные волнения в самой метрополии.
По мере того как беспорядки в Алжире усиливались, в самой Франции также начались широкие волнения. К концу 1950-х годов Франция буквально бурлила, пребывая в состоянии перманентного кризиса. Правительства сменяли друг друга с пугающей поспешностью. Дважды Франция в течение более четырех недель оставалась вообще без правительства, а всевозможные партии тщетно пытались договориться о создании хоть какой-то коалиции. В народе начало нарастать чувство всеобъемлющей паники, а за всеми этими мятежами и хаосом на горизонте уже маячил зловещий призрак полномасштабной гражданской войны.
Посреди этого все усиливающегося хаоса процветали разного рода заговоры. В частности, особую опасность представляли заговоры в армии. В Алжире начала складываться широкая сеть полутайных обществ, составившая так называемый Комитет общественного спасения. Эта структура, образцом для которой служили комитеты общественного спасения времен Великой Французской революции, возникла в Алжире и намеревалась отстаивать интересы Франции путем сплочения французской армии и франкоязычного населения Северной Африки в единую мощную силу, которой предстояло стать несокрушимым бастионом на пути стремления Алжира к независимости и любой ценой удержать эту огромную колонию под властью Франции. В то же время комитет начал вести активную агитацию за установление в самой Франции власти «твердой руки», что вызывало немало симпатий. Такой твердой рукой в те годы мог быть лишь один человек — генерал Шарль де Голль. Таким образом, алжирский комитет развернул широкую кампанию за приход де Голля к власти, при необходимости — даже путем военного переворота. Члены комитета заручились поддержкой ряда высокопоставленных военных, в том числе маршала Альфонса Жюэна, который, по слухам, был одним из высших чинов в ордене Приорат Сиона. Кроме того, они пользовались поддержкой проголлистских сил во Франции (Объединение в поддержку республики), социал-республиканской партии, лидеры которой, включая Мишеля Дебре, ставшего министром юстиции в правительстве де Голля, а вскоре, в 1959–1962 гг., занявшего пост премьер-министра Франции. Другой видной фигурой голлистского лагеря был Жорж Бидо, бывший герой движения Сопротивления. В 1945–1954 гг. Бидо работал в тесном контакте с Робером Шуманом, давним другом профессора Луи Ле Фура, разрабатывая планы создания ЕЭС.
Проявляя некоторую наивность, алжирский комитет верил, что де Голль, как никто другой, сможет удержать Алжир в руках Франции. Де Голль не предпринимал ничего, что могло бы развеять эту веру. Однако, как показали дальнейшие события, таких планов в отношении Алжира у него не было.
В апреле 1958 г. вновь избранное правительство Франции объявило о своем желании решить алжирский кризис путем предоставления независимости мятежной колонии. Комитет общественного спасения в Алжире отреагировал на это решение, совершив 13 мая в Алжире государственный переворот и сформировав свое собственное правительство. Одновременно с этим они издали обращение к де Голлю, призвав его взять на себя всю полноту власти во Франции, сплотить все силы страны и сохранить прежний колониальный статус Алжира. В своем выступлении от 15 мая де Голль заявил, что он готов принять власть, но только если его призовут. Франция пребывала в пучине хаоса.
23 мая начали поступать первые сообщения о том, что комитеты общественного спасения начали возникать и на территории самой Франции. 24 мая комитет захватил власть на о. Корсика, откуда радиостанции «комитетчиков» начали вещать на Францию, предлагая ее народу «сделать выбор между звездой Москвы и лотарингским крестом». Противостоя стремлению Алжира к независимости и поддерживая де Голля, бывшие бойцы Сопротивления и сил Свободной Франции обнаружили, что выступают заодно с бывшими вишистскими чиновниками и деятелями крайнего правого крыла.
На той же неделе получила широкую огласку информация о том, что на 28 мая запланирован военный переворот и что армия возьмет в свои руки власть во Франции. Начали распространяться слухи о скорой высадке парашютного десанта в Париже^ 1) Действительно, 28 мая правительство ушло в отставку, расчистив для де Голля поле действий. 29 мая комитеты общественного спасения объявили всеобщую мобилизацию и многие тысячи их сторонников вышли на улицы. Вечером того же дня де Голль выступил в столице, объявив, что принимает на себя полномочия президента Пятой республики, и приступил к формированию правительства. В кабинете вместе с ним заседали Мишель Дебре и Андре Мальро. Комитет общественного спасения, несомненно, сыграл ключевую роль в этом процессе. Новый президент прибыл в свой офис и, видимо, опередил сколько-нибудь серьезную оппозицию. 29 мая, в тот самый день, когда де Голль фактически захватил власть, в столице Франции собрались главы 120 комитетов общественного спасения.
Если здесь возможны параллели и обобщения, необходимо признать, что комитеты общественного спасения в Алжире и Франции ставили перед собой разные приоритетные задачи. Для алжирского комитета главным было сохранение колониального статуса Алжира, и генерал де Голль считался лишь средством достижения этой цели. С другой стороны, для большинства комитетов на территории самой Франции основной задачей было сделать де Голля президентом, а Алжир занимал в их планах второстепенное, малосущественное место. Впрочем, сегодня трудно судить об этом прежде всего потому, что сами комитеты, особенно во Франции, были тщательно законспирированы. Они были широко распространены, превосходно организованы, являя собой настоящую «секретную армию», которая поддерживала тесные связи с вооруженными силами. Но достоверную информацию о них получить совершенно невозможно, а подлинные документы, по-видимому, как бы не существуют. То, что они существуют, сомнений не вызывает, равно как и вопрос об их природе и роли. Но известно о них крайне мало. Представляется вполне возможным, что де Голль лично поддерживал контакты с их командными органами. Однако столь же вероятно, что он уничтожил все имевшиеся документы, подтверждавшие подобный контакт. Действительно, от биографа де Голля мы узнаем, что тот поддерживал контакты через посредников и что его распоряжения, как правило, не записывались.
В любом случае де Голль, придя к власти, понимал, что его позиция по отношению к комитетам является весьма и весьма деликатной. Он в огромной степени был обязан им тем, что встал во главе государства. Он сам поддерживал в них веру в то, что Алжир при его правлении останется французским. И вот теперь генерал выступал в роли ренегата, идя на закулисный сговор и сделку с лидерами алжирских националистов в вопросе о независимости бывшей колонии. Это, естественно, давало повод обвинить его в предательстве.
Де Голль был вынужден предвидеть ответную реакцию и месть со стороны комитетов. И такая месть не заставила себя долго ждать. Она приняла облик знаменитых отрядов ОАС (Секретной армейской организации), которые решили отомстить генералу, покарав его за измену. ОАС, состоявшая из закаленных боевых офицеров, ветеранов алжирского конфликта и бывших французских поселенцев, изгнанных из Алжира, в последующие несколько лет организовала ряд покушений на президента Франции. Даже сегодня имя де Голля вызывает у бывших боевиков ОАС гнев и ненависть.
Тем не менее, как это ни странно, алжирский комитет общественного спасения не представлял сколько-нибудь серьезной угрозы новому режиму, установленному де Голлем во Франции. Другое дело — французские комитеты. Они, опираясь на широкие круги оппозиции, действительно могли представлять куда более серьезную опасность. Поэтому с членством в французских комитетах необходимо было покончить, направив их энергию в другое русло и убедить их признать политику нового президента в отношении Алжира. Это требовало немалых пропагандистских усилий в средствах массовой информации. И поскольку все необходимое для этого имелось, дирижировать этими акциями было поручено Пьеру Плантару.
Когда мы впервые встретились с ним в 1979 г., Плантар поведал нам, что Шарль де Голль лично попросил его возглавить комитеты общественного спасения, а когда задача по возведению генерала на пост президента была выполнена, Плантару было поручено распустить эти комитеты. В памфлете, хранящемся с 1964 г. в Национальной библиотеке, Анн Ли Хислер (первая жена Плантара) писала:
«По распоряжению маршала Альфонса Жюэна резиденция генерального секретаря комитета общественного спасения в столице Франции находилась в Ольнейсу-Буа [пригород Парижа]. Комитет возглавляли Мишель Дебре, Пьер Плантар, известный как Путь, и Андре Мальро».
Мадам Хислер также цитирует письмо, направленное де Голлем Плантару 3 августа 1958 г., примерно два месяца спустя после сформирования нового правительства:
«Дорогой Плантар!
В моем письме от 29 июля 1958 г. я уже писал вам, сколь высоко я ценю участие комитета общественного спасения в осуществляемой мною деятельности по обновлению [страны]. И вот теперь, когда созданы новые учреждения, которые помогут нашей стране восстановить ее законный статус, я полагаю, что члены комитетов общественного спасения могут считать себя свободными от всех ранее принятых обязательств и провести демобилизацию».
Памфлет Анн Ли Хислер не имел широкого распространения. Действительно, вполне возможно, что экземпляр, хранящийся в Национальной библиотеке, — это единственный уцелевший экземпляр. Обе вышеприведенные цитаты — из рассказа мадам Хислер о роли Плантара в комитете общественного спасения и письма, написанного, как считается, генералом де Голлем — впоследствии были воспроизведены в книге Луи Вазара, которая вышла из печати семь лет тому назад. Насколько нам известно, никто с тех пор не усомнился в подлинности и достоверности ни той, ни другой цитаты.(2)
И все же мы испытывали неудовлетворенность. Мы стремились получить новые факты и информацию по этой теме. Мы просмотрели все опубликованные издания писем де Голля, его дневников и записных книжек. Нас не удивило, что мы не нашли там ни имени Плантар, ни псевдонима Путь, ни писем к нему от 29 июля и 3 августа. Точно так же Институт Шарля де Голля, являющийся хранителем всех архивных материалов, касающихся де Голля, не располагал никакой информацией о контактах между генералом и человеком по имени Плантар или Путь. Когда мы обратились за консультацией к историкам этого института, они были настроены весьма скептически. Они считали маловероятным, чтобы человек, занимавший видное положение и получивший два письма от де Голля за четыре дня, не оставил никаких следов в официальных документах. Директор архивного отдела института заявил, что он в свое время вел всю переписку де Голля и, насколько ему известно, в ней не встречались имена Плантар и Путь.
Мы начали было сомневаться в надежности сообщения мадам Хислер, как вдруг получили из института письмо. В нем директор сообщал, что никаких следов указанных нами писем от 29 июля и 3 августа 1958 г. он не нашел, но зато ему удалось отыскать ссылки на имена Плантар и Путь. К его удивлению, эти имена фигурировали не в его собственном архиве, а в старых экземплярах «Ле Монд», справедливо считающейся наиболее правдивой и достоверной из французских газет.
В номере от 18–19 мая 1958 г. «Ле Монд» поместила небольшую статью, озаглавленную «Тайный комитет общественного спасения в Париже?». В тексте статьи, в частности, говорилось:
«Американское агентство Юнайтед Пресс распространило текст обращения некоего «Комитета общественного спасения в Парижском регионе» в поддержку генерала де Голля. Коммюнике этого комитета предоставляются зарубежным агентствам, «которые уважают права (имеется в виду секретность) своих источников. Под обращением нет ни адреса, ни подписи».
6 июня в той же «Де Монд» появилась пространная статья под заголовком «Сколько же во Франции комитетов общественного спасения?». В статье сообщалось, что один из лидеров алжирского заговора раскрыл двум журналистам информацию о том, что в одном только столичном округе действует не менее 320 комитетов общественного спасения. Далее в статье приводилась выдержка из коммюнике, обнародованного Парижским центральным комитетом общественного спасения:
«Комитет общественного спасения должен выражать волю и желания людей, и во имя свободы, единства и солидарности все граждане Франции должны принимать участие в благородном деле возрождения нашей страны. Все добровольцы, которые откликнулись на наш призыв за последние пятнадцать дней, должны выступить сегодня в поддержку генерала де Голля… Патриоты, стойте на своих постах и доверяйте человеку, который уже не раз спасал Францию…»
Под этим коммюнике, сообщает статья в «Де Монд», стояла подпись «капитан Путь», представляющая собой, по всей видимости, псевдоним.
В номере от 8–9 июня «Ле Монд» опубликовала третью статью «Комитеты общественного спасения были созданы в Париже, в Парижском регионе и в четырнадцати департаментах». В этой статье опять цитируется коммюнике, которое со всей очевидностью показывает, что комитет общественного спасения существовал в Париже еще во время государственного переворота в Алжире 13 мая. 16–18 мая отделения этого комитета существовали в шести округах, двадцати двух коммунах на Сене и четырнадцати столичных департаментах. В коммюнике подчеркивается, что основная задача комитетов — это «возрождение нации» под твердой рукой генерала де Голля. Комитеты также сообщали, что они действуют в контакте с «различными ассоциациями ветеранов войны». Процитировав это коммюнике, статья в «Ле Монд» ссылается на другое коммюнике, упоминавшееся в номере за 18–19 мая за подписью «капитан Путь»:
«После этой публикации ее автор пожелал представиться нам в письме, в котором он, в частности, писал: «Центральный комитет был создан 17 мая, и его основной целью были пропаганда и установление связей между всеми комитетами общественного спасения в Париже. Поскольку Франция — свободная страна, где каждый имеет абсолютное право следовать своим убеждениям, наши действия выходят за рамки всякой политики и сосредоточиваются на чисто патриотическом уровне на концентрации всех наших ресурсов во имя обновления Франции.
Как мы уже писали в письме от 29 мая к генералу де Голлю, «мы строго следуем распоряжениям, получаемым нами от гражданских властей».
На этом письме, говорится далее в статье, стоит подпись Плантара. С ним можно было связаться, по всей вероятности, по его личному номеру телефона, причем паролем служили слова «ПУТЬ» и «РА1Х» («Мир»),
29 июля, в тот самый день, когда де Голль, как считается, направил Плантару письмо со словами признательности, «Ле Монд» опубликовала другую статью, извещавшую о роспуске Центрального комитета Парижского региона:
«Мы получили следующее коммюнике:
Окончательный роспуск Центрального комитета общественного спасения Парижского региона, в состав которого входят комитеты общественного спасения в самом Париже и других местах, влечет за собой роспуск боевиков, которые откликнулись на призыв 17 мая.
Лица, ответственные за создание и роспуск Центрального комитета, решили организовать федерацию национальных движений, программа которой предусматривает защиту нашей родины и свободы.
По поручению бюро комитета,
Капитан Путь, подписавший это коммюнике, уже успел опубликовать в течение мая целый ряд призывов и деклараций от имени «Комитета общественного спасения Парижского региона». Как мы уже говорили, этот человек — Пьер Плантар, который, вместе со своими друзьями, выступил с инициативой создания этого комитета.
«Движение», явившееся предшественником комитета, возглавлял журналист Бонери-Клару. Его казначеем был Робен. Пьер Плантар занимал пост секретаря и отвечал за пропаганду…»
Из всех этих фактов складывается вполне определенная картина. Де Голль, бесспорно, приветствовал ту поддержку, которую оказывали ему комитеты общественного спасения как в Алжире, так и в самой Франции. В то же время он опасался возможной мести в случае, когда станет известной его позиция в отношении Алжира. Более того, опыт Великой французской революции, судьбы Дантона, Демулена и Робеспьера со всей очевидностью продемонстрировали, что комитеты общественного спасения — потенциально чрезвычайно опасные структуры, готовые обрушиться с нападками на тех, кого они ранее поддерживали. Вследствие этого необходимо создать нечто вроде централизованного директората, который (1) должен объединять и координировать действия комитетов общественного спасения на территории Франции; (2) привести деятельность комитетов общественного спасения в соответствие с новой программой правительства; и (3) при необходимости распускать комитеты общественного спасения на территории Франции, оставив в изоляции комитеты в Алжире. Это могло быть одной из причин, по которой Плантар учредил Центральный комитет в Париже, провозгласивший себя верховным органом, стоящим над всеми прочими комитетами, уже существовавшими к тому времени, и попытался взять их под свой контроль. Де Голль тем временем сохранял истинно олимпийское спокойствие, наблюдая за «подковерной возней» тех самых сил, которые привели его к власти, а также уклоняясь от потенциально опасной задачи — роспуска организационного аппарата того самого движения, которое привело его к власти, прежде чем оно успеет перегруппироваться и выступить против него.
Если допустить, что этот анализ ситуации более или менее справедлив, подобный шаг можно считать примером реализации маккиавеллиевского принципа. А это было бы абсолютно невозможно без доверительного тайного сговора между де Голлем и Плантаром.
Как мы уже отмечали, Приорат Сиона, согласно своему уставу, сданному в 1956 г. во французскую полицию, определял себя аббревиатурой «CIRCUIT», которая дала название журналу, циркулировавшему только среди членов ордена. Сохранились два комплекта журналов «CIRCUIT», один из которых датирован 1956-м, а другой — 1959 г.(3) Комплект 1956 г. поражает откровенной неуместностью своих статей. Так, одна из статей посвящена астрологии и отстаивает использование зодиакального круга, состоящее из тринадцати, а не из двенадцати, как обычно, знаков. За исключением этого, в журнале нет ровным счетом ничего интересного, не считая публикации ассоциации владельцев жилья. В ней представлена достаточно обстоятельная дискуссия проблем дешевого жилья, за которой следуют кроссворды, разного рода игры на свежем воздухе для детей, и реклама карандашей. Короче, здесь есть всего одно объявление, свидетельствующее о том, что ассоциация, к которой часто обращается журнал, поддерживает тесные контакты с другими ассоциациями домовладельцев. Вполне резонно предположить, что ассоциации домовладельцев, упоминаемые в «CIRCUIT», представляют собой прикрытия для каких-то иных структур и что сам журнал использует сложную систему шифров, подобную той, которая, как считается, применялась в «Vaincre». Эти «ассоциации владельцев жилья», вполне возможно, означали организационный аппарат, который спустя два года приступил к управлению комитетами общественного спасения во Франции. Но хотя подобные подозрения невозможно опровергнуть, их невозможно и доказать. Они ограничиваются сферой гипотез и домыслов.
Комплект «CIRCUIT» за 1959 г. — совсем другое дело. Первый номер датирован 1 июля 1959 г., а его директором назван Пьер Плантар. Но журнал не претендует на связь с Приоратом Сиона. Напротив, он заявляет о себе, что является официальным органом некой организации, именуемой Федерация французских сил. В номере приведена даже печать этой Федерации и следующий текст:
Publication periodique culturelle de la Federation des Forces Fran^aises[176]
116 rue Pierre Jouhet, 116 Aulnay-sous-Bois — (Seine-et-Oise)
Tel: 929-72-49
В начале 1970-х гг. один швейцарский исследователь решил проверить указанный адрес. Насколько ему удалось выяснить, по этому адресу никогда не издавался никакой журнал. Номер телефона тоже, как и следовало ожидать, оказался фиктивным. Все попытки отыскать следы Федерации французских сил, предпринятые как нами самими, так и другими исследователями, оказались тщетными. Никакой информации об организациях такого рода получить не удалось. Но в то же время вряд ли можно считать случайным, что адрес на Ольнэ-су-Буа совпадает с адресом генерального секретариата комитетов общественного спасения в центральной Франции, указанным Анн Ли Хислер. Более того, во втором номере журнала сообщается, что Плантар получил второе письмо с выражением признательности от генерала де Голля, на этот раз датированное 27 июня 1959 г., то есть одиннадцать месяцев спустя после писем, о которых речь шла выше. Таким образом, очевидно, что Федерация французских сил — это некое продолжение административного аппарата комитетов, возможно — средство поддержания контакта между их членами. Если это так, то это свидетельствует о том, что Приорат Сиона использовал этот журнал для каких-то иных целей, помимо дискуссий о внутренних делах.
Комплект «CIRCUIT» за 1959 г. часто отсылает читателя к журналу «Vaincre», указывая, что «Vaincre» в те годы был доступен и достать его не представляло никаких проблем. Действительно, «CIRCUIT» повторяет многие темы и вопросы, затронутые ранее на страницах «Vaincre». Как и в «Vaincre», в нем много места уделялось эзотерике, мифологии и вопросам рыцарства. В нем тоже были помещены статьи Анн Ли Хислер и других, включая и Пьера Плантара, который иногда подписывался своим собственным именем, а иногда — псевдонимом Ширен. В тексте статей встречались высказывания типа «Все сущее существует в символической форме. Тот, кто умеет интерпретировать скрытый смысл, поймет это. Человечество всегда спешит, стремясь получить готовые решения…»; «место, которое кажется надежным, может оказаться самым непрочным-
Мы склонны забывать, что живем на вулкане, в самой гуще грозных разрушительных сил»; «…все совершается в соответствии с предопределенными циклами. «Кормщик» ведет ковчег по волнам потопа». И далее:
«Мы не стратеги; мы стоим над всеми религиозными деноминациями, политическими волнениями и финансовыми интересами. Мы предлагаем тем, кто приходит к нам, моральную поддержку и неиссякаемую манну духа. Мы — всего лишь вестники, обращающиеся и к верующим, и к неверующим с единственной целью — открыть им частицу истины. Мы не сторонники всем известной и часто ошибающейся астрологии. Звезды сами по себе не оказывают никакого влияния. Они всего лишь точки в космическом пространстве».
За этим следует изложение структуры зодиака, состоящего из тринадцати знаков, которым Плантар пользовался для прогнозирования будущего Франции. Кстати, любопытно, что он действительно предсказал, что 1968 г. станет годом катаклизмов и волнений.
Разумеется, это не единственные материалы, которые можно найти на страницах «CIRCUIT». Есть там статьи о винограде и культуре виноградарства, а также обстоятельная экзегетическая публикация о виноторговле. Есть и статьи патриотического толка, выдержанные в духе «Vaincre» и коммюнике, выпускавшихся комитетами общественного спасения. В одном из таких материалов, за подписью Адриана Сервета, автор утверждает, что существующие проблемы решить невозможно,
«…если не привлечь новые методы и новых людей, ибо политики — народ конченый. Самое забавное в этом — то, что люди не желают этого признавать. Существует лишь один реальный вопрос: есть ли еще люди, способные думать о Франции так, как в годы оккупации, когда патриоты и бойцы Сопротивления не заботились о политических убеждениях своих боевых товарищей?»
И в другой статье:
«Мы хотим, чтобы 1500 «CIRCUIT» явились тем включателем, который включает свет. Мы хотим, чтобы голос патриотов преодолел все трудности подобно тому, как это было в 1940 г., когда они ушли из оккупированной Франции и постучали в дверь кабинета лидера Свободной Франции. Сегодня сложилась такая же ситуация. Прежде всего мы — французы. Мы — сила, которая так или иначе борется за создание новой, очищенной от врагов Франции. Это необходимо совершить в том же патриотическом духе, действуя с той же волей и солидарностью. Мы говорим здесь о том, что считаем устаревшими взглядами».
Ниже следовал подробный план, по которому правительство должно было возродить былое величие Франции. План этот предусматривал, например, упразднение департаментов и создание провинций:
«Департамент — это административная единица, созданная во времена революции, единица, обусловленная требованиями той конкретной эпохи. Сегодня она больше не отражает ничьих интересов. Напротив, провинция — это живой орган живой Франции; это — дорогой для нас след нашего прошлого, основание, на котором стало возможным само существование нашей нации. Провинция — это наш фольклор, наши обычаи, наши памятники старины, часто — уникальные местные диалекты, которые мы должны ценить и хранить. Провинция должна иметь свой собственный аппарат для самозащиты и управления, адаптированный к конкретным потребностям данной национальной группы».
Проект подробно излагается по девяти разделам, озаглавленным: «Совет провинций», «Государственный совет», «Парламентский совет», «Налоги», «Труд и производство», «Медицина», «Национальное образование», «Проблемы молодежи» и, наконец, «Дом и школа».
Однако, несмотря на почти навязчивую сосредоточенность на проблемах Франции, Плантар в другой статье, опубликованной в «CIRCUIT», подчеркивает еще одну тему, затронутую в «Vaincre»:
«…создание Конфедерации земель перерастает в образование Конфедерации государств — Соединенные Штаты Евро-Африки, которые представляют собой в экономическом плане (1) Афро-Европейское сообщество, основанное на принципах общего рынка, и (2) свободное перемещение капиталов, которое должно служить благополучию всех, ибо это — единственный прочный фундамент, на котором можно установить мир во всем мире».
24ТАЙНЫЕ СИЛЫ,СТОЯЩИЕ ЗА СЕКРЕТНЫМИ СЛУЖБАМИ
Давно стало трюизмом утверждение, что политика — прерогатива случайных людей. Народ или государство, оказавшиеся в опасности и борющиеся за собственное выживание, готовы заключать альянс когда и с кем угодно, и часто — даже с народами и государствами, теоретически враждебными по отношению к ним. В каком-то смысле история — это целый компендиум странных, подчас безумных коалиций и гротескно неравных браков. На протяжении большей части семидесяти с лишним лет своей истории Советский Союз воспринимался на Западе как угроза и противник, не только потенциальный, но и вполне реальный. Однако в эти годы был период — 1941–1945 гг., — когда Запад объединился с Советским Союзом в борьбе против общего грозного врага. Можно вспомнить множество более мелких примеров такого же рода. В 1982 г. откровенно антисоветская военная хунта, захватившая власть в Аргентине, объявила о готовности приобрести советские вооружения и военную технику, чтобы одержать верх над Великобританией в войне за Фолклендские острова. В годы войны в Персидском заливе Иран неоднократно выступал с нападками на Израиль, однако постоянно получал военную технику через территорию Израиля, потому что Израиль считал Ирак потенциально более серьезной угрозой для себя. После встречи в 1985 г. с Михаилом Горбачевым Рональд Рейган, настойчиво сворачивавший международные отношения с Москвой до уровня Диснейленда, заявил, что настал момент, когда все народы мира, в том числе Соединенные Штаты и Советский Союз, должны объединиться перед лицом угрозы вторжения инопланетян. Как видим, даже у Рональда Рейгана случались проблески здравого смысла. Перед угрозой конфронтации с пурпурными пожирателями людей с Сириуса, обладателями смертоносного лучевого оружия, которое мигом зажаривает заживо любого противника, даже такие люди, как Ян Пэйсли и Джерри Адамс, бросили бы в общий котел все свои средства (хотя мы лично перед лицом альянса с такими персонами предпочли бы встать на сторону пожирателей людей).
Согласно всем свидетельствам, которые нам удалось собрать, а также сведения, «утечку» которых организовал для нас Плантар, Приорат Сиона рассматривает Соединенные Штаты Европы как бастион, противостоящий советской империи, но прежде всего — как самостоятельный военный блок, самодостаточную и нейтральную силу, способную поддерживать равновесие сил между Советским Союзом и Соединенными Штатами.
В этом отношении позиции приоров почти совпадают с взглядами сторонников пан-Европы, организации за объединение Европы, которую сегодня возглавляет Отто фон Габсбург и которая, как и Крейсауский кружок и другие, использует в качестве своего символа кельтский крест в круге.
В то же время существуют и другие организации и институты, рассматривающие объединенную Европу в качестве бастиона против советской империи и подчеркивают ее тесные связи с Соединенными Штатами. Но в какой мере сторонники обоих блоков будут подчеркивать разногласия между ними, если цели их одинаковы? В какой мере каждый из них готов поступиться чем-либо, чтобы создать объединенную Европу, готов пойти на компромисс при распределении приоритетов и прерогатив?
В рамках дискуссий по вопросу о создании объединенной Европы в любом виде и любой форме Приорат Сиона неизбежно должен был установить контакты и соглашения с широким спектром других организаций. Попытавшись проследить историю самой идеи объединенной Европы, сразу же сталкиваешься с множеством союзов и династических браков. Подобно тому, как во время алжирского кризиса бывшие бойцы Сопротивления и ветераны Свободной Франции действовали заодно с недавними вишистскими чиновниками и коллаборационистами, мечта об объединенной Европе иногда объединяет умеренных консерваторов или христианских демократов с куда более радикальными и даже неонацистскими группировками правого крыла. Таким образом, неудивительно, что наши поиски следов Приората Сиона завели нас на мрачную почву памфлета, подписанного «Корнелиус», — почву, на которой «хорошие парни», действующие из лучших побуждений и с самыми благими намерениями, орудуют в перчатках заодно с такими организациями, как П2.
Как мы уже говорили, идея Соединенных Штатов Европы активно пропагандировалась в годы войны журналом «Vaincre» во Франции и Крейсауским кружком, организованным Гельмутом Якобом фон Мольтке в Германии. Разумеется, это были далеко не единственные и даже не самые влиятельные силы, поддерживавшие эту идею. Ее с готовностью разделяли многие участники французского Сопротивления, особенно в пограничных районах, таких, как Арденны, где национальные симпатии человека буквально разрываются между Францией, Бельгией, Люксембургом и Германией. Эту идею с энтузиазмом воспринял Андре Мальро, который еще в 1941 г. ратовал за создание «Новой Европы, федеративной Европы без СССР». Ее активно поддерживал маршал Альфонс Жюэн, который, в отличие от Мальро, резко спорил с де Голлем из-за будущего Алжира. Ее сторонником был Жорж Бидо, возглавлявший отряды ОАС после поворота на 180° в отношении проблемы Алжира, совершенного де Голлем. Ее поддерживал Уинстон Черчилль, который в своей речи 19 сентября 1946 г. в Цюрихе объявил, что «мы должны построить нечто вроде Соединенных Штатов Европы». Еще в октябре 1942 г. Черчилль писал британскому военному кабинету: «Как ни трудно сегодня об этом говорить, я верю, что европейская семья сможет действовать заодно под руководством Совета Европы. Я смотрю вперед, в Соединенные Штаты Европы».
По окончании Второй мировой войны Европа чувствовала себя крайне измотанной, опустошенной и утратившей всякие иллюзии. В то же время европейцы, каковы бы ни были их взгляды и убеждения, ощущали, что их сближает совместно пережитая трагедия — трагедия, которая все больше напоминала гражданскую войну. Императивом политики послевоенной Европы было любой ценой избежать нового конфликта, новой братоубийственной бойни. Пожалуй, самым действенным средством достижения этой цели было общеевропейское единство, и поэтому призывы к созданию Объединенной Европы зазвучали в самых отдаленных уголках континента.
В конце 1947 г. отдельные фанатики и целые организации сторонников Объединенной Европы образовали организационный комитет для координации своих действий. В мае 1948 г. этот комитет созвал Конгресс Европы, аналогичный тому совету Европы, за создание которого Черчилль ратовал еще пять с половиной лет назад. Конгресс состоялся в Гааге, и в нем приняли участие представители шестнадцати стран. Почетным председателем был избран Уинстон Черчилль. На итоговом заседании было принято коммюнике, в котором говорилось: «Мы хотим объединить Европу и обеспечить на всей ее территории свободное перемещение людей, идей и товаров».
Вскоре после этого было создано Европейское движение — неофициальный, постоянно действующий орган, цель которого — всемерное содействие и пропаганда концепции единой Европы. Почетным председателем движения также был избран Уинстон Черчилль.
В июле 1948 г. Жорж Бидо, тогдашний министр иностранных дел Франции, стал первым членом правительства, которому было официально предложено приступить к созданию европейского парламента. Бидо вместе с Жаном Моне сегодня считается крестным отцом ЕЭС, а Робер Шуман, старый коллега Луи Ле Фура, работал совместно с ними над созданием структуры, которую они условно именовали Федерация Запада.
Другой значительной фигурой в движении за единство Европы был поляк, доктор Юзеф Ретингер. Начиная с 1920 г. Ретингер вел активную деятельность в поддержку европейского единства и, по всей видимости, вступал в контакт с Гельмутом Якобом фон Мольтке, лидером Крейсауского кружка, и Гансом Адольфом фон Мольтке, самопровозглашенного члена ордена Альфа Галатов.
В годы Второй мировой войны он жил в Англии и поначалу служил политическим советником при польском генерале Сикорском, который, по-видимому, был связан с Гансом Адольфом фон Мольтке, когда последний занимал пост немецкого посла в Польше. В 1943 г. Ретингер вступил в британские войска специального назначения и, хотя ему исполнилось уже пятьдесят шесть лет, десантировался с парашютом на территории Польши. После войны он вновь стал играть видную роль в деле установления европейского единства. Он помогал организовать Гаагский конгресс в мае 1948 г. В июле того же года он совершил поездку в Соединенные Штаты вместе с Уинстоном Черчиллем, Дунканом Сандисом и бывшим премьер-министром Бельгии Полем-Анри Спаком, чтобы заручиться за океаном финансовой поддержкой организации будущего Европейского движения.
Эта поездка завершилась созданием 29 марта 1949 г. Амери канского комитета в поддержку Объединенной Европы (АКОЕ). При посредстве АКОЕ процесс формирования Европейского движения начали активно «раскручивать» американские агентства, работающие в интересах США.
Так были посеяны семена, взрастившие теневую подпольную субкультуру, в которой вскоре махровым цветом разрослись тайные и полутайные общества — религиозные, политические и финансовые. К концу 1950-х гг. эта субкультура пережила свой апогей, создав особую закулисную атмосферу, которая начала оказывать все более и более ощутимое влияние на общественные дела.
Человеком, который внес наибольший вклад в дело реализации американских интересов в движении за Объединенную Европу, был граф Ричард Куденхоу-Калерги, основавший в 1922 г. движение пан-Европа как паневропейский союз. И хотя эта организация мало что сумела сделать в практическом плане, тем не менее пан-Европа в период между двумя мировыми войнами была весьма и весьма престижной организацией. В числе ее членов были влиятельные политические фигуры, такие, как Леон Блюм и Аристид Бриан во Франции, Эдвард Бенеш в Чехословакии, а также Уинстон Черчилль. В числе ее членов были Альберт Эйнштейн, а также такие светила культуры, как Поль Валери, Мигель де Унамуно, Джордж Бернард Шоу и Томас Манн.
Вынужденный покинуть Австрию в результате аншлюса[177], совершенного Германией в 1938 г., граф Куденхоу-Калерги в 1940 г. эмигрировал в Соединенные Штаты. Там он с неутомимой энергией приступил к пропаганде идей пан-Европы, настаивая, что достижение общеевропейского единства должно стать приоритетом американской политики в послевоенные годы. Его усилия помогли убедить целый ряд крупных американских политических деятелей, таких, как Уильям Баттлитт и сенаторы Фулбрайт и Уилер. Когда Америка вступила в войну, многие установки Куденхоу-Калерги послужили готовой моделью действий. Их положило в основу своей деятельности OSS, предшественник ЦРУ.
OSS, Управление стратегических служб, было создано по образцу и при активном содействии британской MI6 и SOE. Первым его директором стал генерал Уильям Донован («дикий Билл»). Агенты Донована должны были образовать своего рода кадровое ядро будущей послевоенной ЦРУ. Один из них, Ален Даллес, стал директором ЦРУ в период с 1953 по 1961 г., когда политический кризис вынудил его в 1961 г. подать в отставку. В годы войны Даллес был резидентом американской разведки в Швейцарии, где ему удалось установить контакты с Гельмутом Якобом фон Мольтке и прочими членами Крейсауского кружка.
На посту директора OSS Уильям Донован быстро осознал потенциальную важность Ватикана для осуществления разведывательных операций. По Европе были рассеяны многие десятки тысяч католических священников, несших службу в каждой стране, в каждом большом и малом городе, практически в каждом селении. Тысячи католических прелатов служили капелланами в армиях воюющих держав. Эта широко разветвленная сеть принимала активное участие в разведывательных акциях, собирая и передавая в управление контрразведки Ватикана массу разнообразной информации. Главой одного из четырех отделений разведки Ватикана был монсеньор Джованни Монтини, впоследствии — папа римский Павел VI. Итак, Донован решил установить тесные связи с Ватиканом.
Вскоре после того, как Америка вступила в войну, Донован сумел создать нечто вроде альянса с Феликсом Морлионом, основателем европейской католической разведывательной службы, именуемой Pro Deo (лат. «За Бога»), резиденция которой находилась в Лиссабоне. По настоянию Донована Pro Deo перенесла свою штаб-квартиру в Нью-Йорк, и ОSS начало активно финансировать ее действия. Когда в 1944 г. был освобожден Рим, Донован и отец Морлион немедленно перенесли штаб-квартиру Pro Deo в Ватикан. Здесь разведка занимала весьма удобное положение для сбора информации от католических священников, которые несли служение в Германии и даже в ее действующей армии. Особенно ценными кадрами для сбора разведывательных материалов явились отцы иезуиты — прекрасно вымуштрованная, соблюдающая строгую дисциплину, тесно сплоченная организация.
В послевоенный период Соединенные Штаты спешно расширили аппарат, созданный Донованом в Италии. В 1948 г., когда в Италии был намечены всеобщие выборы, вновь образованное ЦРУ предприняло ряд закулисных шагов, чтобы не допустить победы коммунистов на выборах. При посредстве Джеймса Энглтона, бывшего шефа представительства OSS в Риме, а впоследствии — начальника управления контрразведки ЦРУ, христианские демократы по секретным каналам получили многие миллионы долларов. Кроме того, внушительные средства были вложены в проамериканские печатные издания и средства пропаганды. Эта практика была с успехом применена и во Франции.
Как было сказано выше, поездка доктора Юзефа Ретингера в Соединенные Штаты по поручению Европейского движения привела 29 марта 1949 г. к созданию Американского комитета в поддержку Объединенной Европы (АКОЕ). Председателем этого комитета был назначен Уильям Донован. Его заместителем стал бывший глава резидентуры США в Швейцарии Ален Даллес. Секретарем новой структуры стал Джордж Франклин, занимавший пост директора частного совета по международным отношениям, а впоследствии ставший сопредседателем трехсторонней комиссии. Исполнительным директором АКОЕ стал кадровый сотрудник ЦРУ Томас Брэйден, тогдашний глава управления международных организаций. По настоянию этих деятелей АКОЕ решил оказать поддержку европейскому движению Юзефа Ретингера. Фонды, поступавшие из Государственного департамента США, по секретным каналам доставлялись в штаб-квартиру Европейского движения в Брюсселе. Когда Советский Союз распространил свое влияние на Восточную Европу, началась эпоха «холодной войны». Задуманное первоначально для поддержки идеи общеевропейского единства, Европейское движение постепенно трансформировалось в структуру, целью которой стало содействие в «возведении бастиона против коммунизма». Этот бастион способствовал возникновению атмосферы, в которой процветали разного рода секретные организации.
Пользуясь солидной финансовой поддержкой ЦРУ, Юзеф Ретингер и прочие видные члены Европейского движения установили контакт с принцем Нидерландов Бернхардом, премьер-министром Италии, с сэром Колином Габбинсом, бывшим директором британского SOE. Вместе с генералом Уолтером Беделлом Смитом, тогдашним директором ЦРУ, эта группа приступила к созданию «интеллектуальной бригады», которая впервые собралась в мае 1954 г. в «Отель де Бильдерберг», расположенном в голландском городке Остебек. Так возникли Бильдербергские конференции.
Тем временем ЦРУ приступило к реализации своей собственной инициативы, целью которой была выработка крупномасштабной программы действий в поддержку любых структур, содействующих укреплению «бастиона против коммунизма». Политические лидеры, разного рода партии и группы влияния, союзы, газеты и издатели получали щедрые субсидии при условии, что они будут придерживаться прозападной и антикоммунистической ориентации. В 1950-е гг. в одной только Италии на поддержку культурных акций, молодежных программ, издательских проектов и католических движений разной направленности, как считается, тратилось от 20 до 30 млн. долларов в год. (1)
Миссионерская деятельность церкви, создание приютов для сирот и бездомных часто финансировалась при участии ЦРУ. Оно не скупилось на финансовую поддержку епископов и кардиналов, один из которых впоследствии стал папой римским Павлом VI. Вряд ли стоит напоминать, что в фокусе спонсорской деятельности ЦРУ оказалась христианско-демократическая партия Италии. Так, Джорджо Монтини, отец будущего папы римского, в 1919 г. был соучредителем партии, которая впоследствии стала именоваться христианско-демократической, а его старший брат стал сенатором от тех же христианских демократов.
Европейское движение Юзефа Ретингера, финансировавшееся ЦРУ, действовало в Италии, способствуя укреплению связей между американской разведкой и Ватиканом. Ретингер заручился поддержкой доктора Луиджи Гедды, своего старого личного друга, который был медицинским советником при папе Пие XII и главой Ационе Католика («Католическое действие») — силы, стоявшей за христианско-демократической партией. Через посредство Гедды Ретингер получил возможность выполнять поручения будущему папе римскому Павлу VI, и «Католическое действие» стало еще одним крупным получателем финансовой помощи от ЦРУ.(2)
Отношения между ЦРУ и Ватиканом стали еще более тесными в 1963 г., когда папа Иоанн XXIII скончался, и его преемником стал Павел VI, ранее — Джованни Монтини, архиепископ Миланский. Как мы уже отмечали, Монтини ранее был связан с ЦРУ и получал от него финансовую поддержку. Даже в годы войны он сотрудничал с американскими разведывательными службами, служа посредником при обмене информацией между Ватиканом и OSS. В послевоенный период, уже став архиепископом Миланским, он тайно передал ЦРУ подробные досье на многих прелатов, активно участвовавших в политике. Эти досье использовались для оказания влияния на исход выборов в Италии в 1960 г.
Тесные связи между Ватиканом и ЦРУ поддерживаются и в наши дни. По словам Гордона Томаса и Макса Гордон-Уиттса, в ноябре 1978 г. состоялась приватная беседа между папой Иоанном Павлом II и главой представительства ЦРУ в Риме. В результате этой встречи было достигнуто соглашение, согласно которому папа римский еженедельно получал по каналам ЦРУ важную разведывательную информацию. Что получало взамен этого ЦРУ, в соглашении не оговаривалось, но, как нам кажется, об этом нетрудно догадаться.
Другим наиболее влиятельным сотрудником ЦРУ из числа первоиерархов католической церкви был кардинал Нью-Йорка Френсис Спеллман. В 1954 г. он открыто действовал от имени ЦРУ в Гватемале, помогая в осуществлении заговора, организованного ЦРУ. Одновременно Спеллман был замешан и в деятельности американских спецслужб в Италии. Он сыграл ключевую роль в получении от правительства США крупных сумм из «черной кассы» для подкупа иерархов Римско-католической церкви. Спеллман был тесно связан с Бернардино Ногара, неформальным главой Ватиканского банка, и с графом Энрико Галеацци, который вместе с Микеле Синдона в начале 1960-х гг. отвечал за распределение авуаров Ватикана.(3) Именно он, кардинал Спеллман, в 1963 г. первым обратил внимание папы римского на отца Павла Марцинкуса из Чикаго. В 1971 г. Марцинкус, являющийся сегодня архиепископом, стал главой Ватиканского банка, близким другом многих членов ложи П2 и самого Роберто Кальви, бывшего членом ложи П2.
Корни масонской ложи П2 весьма туманны, но предполагается, что она возникла в самом начале 1960-х гг.(4) Каковы бы ни были первоначальные приоритеты и цели ложи, ее Великий магистр Аичо Джелли, человек крайне правых взглядов, вскоре занял место в одной фаланге с группировками и организациями, которые образовывали «бастион против коммунизма». Некоторые из членов ложи получали субсидии от ЦРУ. Через таких лиц, как Кальви и Синдона, П2 координировала действия антикоммунистических институтов в Европе и Латинской Америке, используя для этого средства из фондов Ватикана и ЦРУ. Кальви признал, что он лично перечислил 20 млн. долларов из средств Ватикана организации «Солидарность» в Польше, хотя общая сумма средств, перечисленных «Солидарности», превышала 100 млн. долларов. Перед своей трагической гибелью Микеле Синдона был не только финансовым секретарем П2, но и советником Ватикана по вопросам инвестиций, помогая Церкви переводить свои авуары и выгодно размещать их в США. Его услуги ЦРУ включали в себя финансирование «друзей» в Югославии, а также перевод средств хунте греческих полковников перед их приходом к власти в 1967 г. По его каналам на счета христианских демократов в Италии были переведены многие миллионы долларов.
Когда существование ложи П2 стало в 1981 г. международной сенсацией, в верхних эшелонах власти — государственной администрации, полиции и финансовых структурах Италии — разразился скандал. По словам Дэвида Йеллопа,
«… существуют многочисленные филиалы [П2. — Пер.], функционирующие в Аргентине, Венесуэле, Парагвае, Боливии, Франции, Швейцарии и США. П2 тесно связана с мафией в Италии, на Кубе и в США. Она поддерживает контакты с целым рядом военных режимов в Латинской Америке и множеством неофашистских группировок. Наконец, она действует в тесном контакте с ЦРУ. Ее щупальца протянулись до самого сердца Ватикана. Главным и ключевым мотивом во всей этой вакханалии является ненависть и страх перед коммунизмом».
Сегодня практически всеми признано, что П2, несмотря на все свое кажущееся влияние и могущество, была (и, по-видимому, остается) структурой, контролируемой еще более могущественной закулисной силой, которая передавала ложе инструкции через Личо Джелли, Великого магистра ложи. Согласно данным парламентской комиссии Италии, «организация, стоящая за П2, находится за пределами Италии».(5) Относительно этой организации возникло немало слухов, как вполне вероятных, так и совершенно фантастических. Некоторые утверждают, что эта иностранная сила — американская мафия. Некоторые намекают на КГБ или какую-либо еще разведывательную спецслужбу из Восточной Европы. Другие полагают, что такой силой мог быть Приорат Сиона. Однако еще в 1979 г. журналист по имени Минно Пекорелли, человек, изгнанный из рядов П2, обвинил во всем ЦРУ. Два месяца спустя после этого заявления Пекорелли был найден мертвым.
В марте 1981 г. итальянская полиция совершила обыск на вилле Личо Джелли. Блюстители закона нашли подробные списки членов ложи. Они нашли также ключи к тайным бумагам Джелли, хотя сами эти бумаги исчезли, очевидно, по причине их особой важности, несопоставимой со списками членов. Имена и названия некоторых членов П2 были опубликованы в итальянских газетах. В их числе — организация Opus Dei. Кроме того, здесь же упоминалось имя Джулио Андреотти, бывшего министра иностранных дел Италии и, если верить полученному нами документу, члену ордена Приоров Сиона. В том же ряду фигурировала и организация под названием Суверенный и военный орден Иерусалимского Храма — организация, считающаяся сегодня прямой наследницей рыцарей-тамплиеров.
Суверенный и военный орден Иерусалимского Храма в теперешнем своем виде был воссоздан в 1804 г., когда он публично заявил о себе и был признан рядом других организаций. Однако он претендовал на куда более древнюю генеалогию. По утверждению лидеров ордена, перед своей казнью в 1314 г. Жак де Моле, последний Великий магистр ордена тамплиеров, оставил грамоту, в которой назвал имя своего преемника. Хотя тамплиеры были официально распущены эдиктом папы римского, они, действуя согласно этой таинственной грамоте, продолжали существовать на протяжении ряда веков. Подлинность этой грамоты остается среди историков источником споров, хотя целый ряд свидетельств говорит в ее пользу. Эта тема не представляла особого значения, поскольку Суверенный и военный орден Иерусалимского Храма никогда не заявлял о своих претензиях на власть, никогда не требовал возвращения ему прежних прерогатив, привилегий и владений тамплиеров, правопреемником которых он являлся. В наши дни он занимается по большей части антикварными изысканиями и благотворительной деятельностью. Его внутренние ритуалы временами напоминают некоторые ритуалы масонства, а временами — другие геральдические ордена, такие, как орден Золотого руна, Святого Распятия и св. Мориса. В наши дни его Великим магистром является португальский граф Антонио де Фонтес.
В 1982 г. мы имели первую из ряда встреч с официальным представителем Суверенного и военного ордена Иерусалимского Храма. Во время беседы он поведал нам о фракционной борьбе и расколе, которые в последнее десятилетие получили широкое распространение в его организации. Одна из фракций фактически откололась от ордена, стремясь создать свой собственный орден неотамплиеров в Швейцарии. От этой фракции, в свою очередь, отделилась еще одна «ренегатствующая» группа, которая под руководством Антонио Цапелли выработала новый устав и новую, более агрессивную программу действий. Резиденция Цапелли находилась в Швейцарии — в Сионе. В членах организации Цапелли числились ряд фигур, которые, по слухам, были связаны с швейцарской великой ложей «Альпина», название которой ранее фигурировало в ряде документов Приората Сиона.
Впрочем, все эти подробности не имели бы для нас ни малейшего значения, если бы не тот факт, что мы уже встречали имя Цапелли в совершенно ином контексте. В 1979 г., когда мы впервые попытались установить контакт с преставителями Приората Сиона и Плантаром, наш информатор в Париже назвал имя Цапелли. Он добавил, что за Приоратом Сиона стоит некая могущественная сила. Впрочем, это утверждение могло быть результатом ошибки. Организация тамплиеров, которую представлял Цапелли, базировалась в Сионе и носила официальное название великих приоров Швейцарии.
Удивленные и даже шокированные упоминанием имени Цапелли в связи с Суверенным и военным орденом Иерусалимского Храма, мы поинтересовались: не был ли он каким-то образом связан с приорами. Представитель Суверенного и военного ордена Иерусалимского Храма ничего об этом не знал. По его словам, он знал о существовании Приората Сиона. В его организации было известно, что приоры принимали активное участие в деятельности французского движения Сопротивления в годы войны. Однако он понятия не имел, был ли Цапелли каким-то образом связан с ними. По правде, заметил представитель, он был бы весьма признателен, если бы могли выяснить этот вопрос и сообщить об этом ему. По всей видимости, он опасался, что Приорат, действуя через Цапелли, может попытаться отодвинуть его орден на задний план.
Когда мы спросили Плантара, известно ли ему что-либо о Цапелли, он только иронически усмехнулся и заявил: «Мне известно все обо всех». Однако впоследствии мы получили документ, выпущенный для распространения в организации Цапелли. В нем особое внимание уделялось двум темам. Одна из них — банки и международные финансы. К 1982 г. организация Цапелли создала свой собственный банк или «общество взаимопомощи». Другой ключевой темой была объединенная Европа и «роль современных тамплиеров в объединении Европы». Первоначальные, исторические тамплиеры стремились создать объединенную Европу. Их преемники теперь вознамерились выйти из тени, чтобы совершить нечто куда более важное, чем антикварные изыскания, стремясь принять активное участие в политике, укреплении общеевропейского единства и распространении «идеи единой Европы». Структура, за которую ратовал Цапелли, была в определенной мере аналогом Швейцарской конфедерации. Европа мыслилась как единая территория, простирающаяся от Атлантики и Средиземноморья до Урала.
Мы не нашли убедительных доказательств связи Цапелли с Приоратом Сиона. Не смогли мы отыскать и свидетельств контактов между Цапелли и Аичо Джелли. Как и Приорат, он предпочитает действовать глубоко в тени, в той закулисной сфере, где тайные общества связаны с высшими финансовыми кругами и паневропейской политикой, где национальные границы не являются преградой ни для чего и где не существует никаких норм и законов. Но факт остается фактом: список членов, найденный в бумагах Аичо Джелли, явился своего рода предательством Суверенного и военного ордена Иерусалимского Храма, совершенным в интересах ложи П2.
Истинная роль и подлинное могущество современных тамплиеров остаются невыясненными. С другой стороны, существует организация, исторически тесно связанная с тамплиерами, роль которой известна и документирована гораздо лучше. Эта организация — извечные соперники тамплиеров, рыцари-госпитальеры (иоанниты), преемники которых более известны в наши дни под именем Мальтийских рыцарей.
Орден св. Иоанна возник при госпитале имени св. Иоанна в Иерусалиме и официально был основан в 1070 г., то есть почти за тридцать лет до Первого крестового похода, генуэзскими купцами для охраны паломников на Святой земле. Организация официально обрела статус ордена около 1100 г., сразу же после Первого крестового похода, когда у нее появился первый великий магистр. Таким образом, госпитальеры возникли несколько раньше тамплиеров, но поначалу они не участвовали в военных действиях, а охраняли госпитали. Однако в 1126 г., спустя восемь лет после появления тамплиеров на исторической сцене, рыцари св. Иоанна стали приобретать все более выраженный военизированный характер, который вскоре оттеснил на второй план, если не упразднил госпитальные функции ордена. В последующие годы госпитальеры вместе с тамплиерами и рыцарями Тевтонского ордена стали основной военной и финансовой силой в Святой земле и одной из наиболее могущественных сил во всем христианском мире. Как и тамплиеры, они славились несметными богатствами. Их орден превратился в огромную военизированную, церковную и административную организацию, в состав которой входили сотни рыцарей, регулярное войско, многочисленные вспомогательные отряды, широкая сеть замков и крепостей и обширные земельные владения не только в Палестине, но и во всем христианском мире. В то же время орден не забывал о своих госпитальных корнях, содержа на свои средства госпитали со штатом врачей и даже хирургов.
В 1307 г. тамплиеры были обвинены в целом ряде серьезных преступлений против учения католической церкви и в 1314 г. были распущены и подвергнуты жестоким гонениям. Между 1309 г. и его официальной секуляризацией в 1525 г. Тевтонский орден периодически подвергался подобным же обвинениям, хотя основная арена его действий, Пруссия и юго-восточное побережье Балтики, находилась вне досягаемости папских властей и делала орден практически неуязвимым. В отличие от двух своих собратьев орден иоаннитов никогда не навлекал на себя подобных гонений. Иоанниты пользовались неизменной благосклонностью со стороны пап. Им были переданы бывшие владения тамплиеров в Англии и других концах Европы.
После падения в 1291 г. последних оплотов христианства в Святой земле рыцари ордена св. Иоанна на какое-то время перебрались на Кипр. Затем, уже в 1309 г., они устроили свою резиденцию на острове Родос, которым управляли как своим исконным владением. На Родосе они оставались более двух веков, выдержав две крупномасштабные осады со стороны турок. Наконец, в 1522 г. третья осада вынудила их покинуть остров, и в 1530 г. они перебрались на Мальту. В 1565 г. Мальта также была взята турками в кольцо осады, и этот конфликт стал одной из самых трагических осад в военной истории. В этом поистине эпическом сражении 541 рыцарь и слуга ордена госпитальеров, которым помогали около 9 тыс. вооруженных повстанцев, успешно отражали нападения от 30 до 40 тыс. нападавших. Спустя шесть лет, в 1571 г., флот ордена при поддержке военных кораблей Австрии, Италии и Испании одержал решающую победу над турками в знаменитом сражении при Лепанто, резко подорвав мощь турецкого флота в Средиземноморье.
Осады Родоса и Мальты, а также сражение при Лепанто явились кульминационными пунктами в истории госпитальеров, которые затмили собой даже ратную славу ордена на Святой земле во время Крестовых походов. В середине XVI в. госпитальеры оставались одной из самых могущественных военных и морских сил в христианском мире, влияние и финансовые возможности которой были сравнимы с наиболее крупными королевствами. Однако в этом могуществе ордена уже пустили корни семена его упадка. Протестантская Реформация, ширившаяся и набиравшая силу в Германии, Швейцарии, Голландии, Шотландии и Англии, начала подрывать шаткое единство католической Европы, и те глубокие трещины, прорезавшие массив западного христианства, как в зеркале, получили свое отражение в микрокосме ордена св. Иоанна. Английские и немецкие братья-госпитальеры начали создавать свои собственные конкурирующие филиалы. В XVII в. резиденция рыцарей, по-прежнему находившаяся на Мальте, оставалась где-то на задворках истории, но этот изолированный католический анклав продолжал отстаивать идеалы рыцарства, тогда как в остальной Европе наступил век торгашеского меркантилизма, индустриализации и гегемонии среднего класса.
В 1798 г. рыцари по-прежнему находились на Мальте, хотя их статус резко снизился, и они воспринимались как странный анахронизм, бессильный в политике и возглавляемый некомпетентным Великим магистром, а их католические идеалы были сильно искажены масонскими идеями. В самом конце XVIII в. на острове побывал Наполеон, переправившийся через Средиземное море на пути к своему бесславному походу в Египет. Рыцари, с успехом отражавшие нападения турок два с половиной века тому назад, были не в состоянии оказать ему сопротивление. Наполеон с легкостью изгнал их и объявил Мальту владением Франции, но вскоре уступил ее превосходящим силам британского флота во главе с адмиралом Горацио Нельсоном. Для ордена св. Иоанна наступили смутные времена[178]. Наконец, в 1834 г. рыцари получили возможность открыть свою новую резиденцию в Риме. Несмотря на потерю своей островной базы, они вновь приняли титул Мальтийских рыцарей, чтобы отличаться от протестантских орденов св. Иоанна, сформировавшихся в Англии и Германии. Рыцари вновь посвятили себя госпитальному труду и уходу за больными, что в последующие полтора века резко повысило их престиж. В первые годы после окончания Второй мировой войны, накануне создания Государства Израиль высказывались настоятельные предложения передать суверенитет над Иерусалимом Мальтийским рыцарям.
В 1979 г. Мальтийский орден насчитывал 9652 полных рыцаря, около тысячи из которых были американцами, а более 3 тысяч — итальянцами. Сегодня из своей резиденции, Палаццо Мальта, расположенной на Виа Кондотти в Риме, Мальтийские рыцари управляют организацией госпитальеров, распространенной буквально по всему миру. Они располагают отделениями по чрезвычайным ситуациям, готовыми оказать помощь в случае природных катастроф. Под патронатом ордена работают госпиталя и лепрозории[179], организованные во многих странах. И, как и аналогичные протестантские, орден св. Иоанна в Великобритании, Германии, Голландии и Швеции, Мальтийские рыцари имеют собственную службу «Скорой помощи». В Северной Ирландии можно одновременно увидеть на улицах машины «Скорой помощи» английского ордена св. Иоанна и Мальтийских рыцарей, спешащие по вызовам представителей каждая своей деноминации и конфессии.
Согласно международному закону современный статус Мальтийских рыцарей соответствует независимому суверенному княжеству.(6) Великий магистр является главой государства; его светский ранг равен титулу князя, а церковный — кардинала. Мальтийский орден поддерживает официальные дипломатические отношения с целым рядом стран, особенно в Африке и Латинской Америке, а также с теми государствами, в отношениях с которыми он пользуется традиционными дипломатическими привилегиями. Верхушка ордена и сегодня состоит исключительно из аристократов. Рыцари, занимающие высшие посты в иерархии, должны быть потомственными обладателями доспехов, передаваемых по прямой линии от отца к сыну в течение не менее чем трех веков.
Мальтийский орден XX в., естественно, занимает просто идеальное место для разведывательной работы. Сеть его членов носит международный характер и в то же время достаточно дисциплинированна. Его госпитали и медицинские учреждения расположены в кризисных точках, например в Северной Ирландии. В числе его членов — и медицинский персонал, и водители машин «Скорой помощи», и крупные фигуры в политике, бизнесе и финансовой сфере, имеющие доступ к таким областям, который не могут иметь рядовые священнослужители. Вследствие этого у Мальтийского ордена установились тесные связи с разведывательным управлением Ватикана. По всей видимости, орден не испытывает враждебности к подобным контактам. Напротив, он приветствует всякую возможность подчеркнуть ту роль, которую он играл в XII в., — роль передового отряда Крестовых походов.
Сегодня Мальтийский орден считается одним из основных каналов контактов между Ватиканом и ЦРУ. Для такого утверждения существуют веские основания. В 1946 г. Джеймс Энгл-тон, бывший глава представительства OSS, а затем ЦРУ в Риме, пропустивший через свое ведомство многие миллионы долларов для поддержки христианских демократов в Италии, получил от Мальтийского ордена награду за службу в контрразведке. Такую же награду получил и доктор Луиджи Гедда, лидер группы «Католическое действие», служивший связующим звеном между ЦРУ, Европейским движением Юзефа Ретингера и будущим папой римским Павлом VI. В 1948 г. рыцари наградили своим высшим орденом, орденом Большого Креста за заслуги, генерала Рейнхарда Гелена, главу западногерманской разведывательной службы, которая в те годы мало чем отличалась от филиала ЦРУ. Ранее генерал Гелен возглавлял гитлеровскую разведку в СССР. Примерно с начала 1940-х гг. Мальтийский орден принимал участие в тайной войне против коммунизма, начинавшего распространяться по Европе.
Работе ордена во многом способствовал целый ряд высокопоставленных американских чиновников, входивших в число его элиты. Когда набрала силу пресловутая «холодная война», численность американского контингента в составе ордена резко возросла. Наиболее влиятельной фигурой в этом контингенте был нью-йоркский кардинал Фрэнсис Спеллман, который ранее активно сотрудничал с ЦРУ в Гватемале и сеть личных контактов которого тянулась прямо в ложу П2. Спеллман стал «протектором и духовным наставником» американских рыцарей. Он также сделался их фактическим главой. В силу своих полномочий он располагал громадными суммами денег, поскольку каждый из Мальтийских рыцарей должен был ежегодно вносить в фонды ордена десятки тысяч долларов всевозможных взносов и пожертвований. При этом в представительство ордена в Риме поступала лишь малая часть этих средств, большинство из которых предназначалось для других целей. Спеллман также был в сговоре с кардиналом, который в 1950-е гг. предпринял попытку захватить власть в ордене и воспользоваться им в собственных политических целях.
Среди директоров ЦРК также встречались Мальтийские рыцари. Так, например, рыцарем был Джон Мак-Кон. Нынешний директор ЦРУ, Уильям Кейси, также является рыцарем Мальтийского ордена. Прежний директор, Уильям Колби, постоянно получал предложения вступить в члены ордена, но упорно отклонял их со словами: «Я — всего лишь маленький винтик». В числе видных политиков — членов ордена — Уильям Вильсон (посол Соединенных Штатов в Ватикане), Клэр Бут Люс (бывший посол Соединенных Штатов в Италии), Джордж Рока (бывший заместитель главы управления контрразведки ЦРУ) и Александр Хейг (государственный секретарь США).
Однако орден вербует в свои ряды высокопоставленных представителей не только американской администрации. Аичо Джелли, Великий магистр ложи П2, тоже связан с орденом, по всей вероятности — будучи рыцарем, но подтвердить это сегодня совершенно невозможно. Однако ближайший коллега Джелли в П2, Умберто Ортолани, является мальтийским рыцарем и в свое время служил послом ордена в Уругвае, где был владельцем банка. В числе других рыцарей были Александр де Маранш (бывший глава французской разведки), генералы де Лоренцо и Аллавена (бывшие руководители итальянской разведки), генерал Джузеппе Сантовито (бывший начальник военной разведки Италии) и адмирал Джованни Торризи (начальник итальянского генерального штаба). Трое последних были членами П2.
Конечно, было бы ошибочным и не вполне корректным рассматривать нынешний Мальтийский орден как «передовой отряд» ЦРУ. Орден был и остается автономной структурой, преследующей благотворительные и дипломатические цели, многие из которых заслуживают всяческого одобрения. Однако существует целый ряд свидетельств, подтверждающих участие ордена в разведывательных акциях. Часть этих акций не обязательно является отражением официальной политики ордена.
Так, например, кардинал и, скажем, высокопоставленный офицер разведки, являющиеся рыцарями, могут действовать совместно, выполняя одну из функций социального служения ордена. Они могут представить друг друга какому-нибудь могущественному банкиру или влиятельному политику. Благодаря этому проект может быть одобрен без всяких официальных директив, письменных инструкций или формальных процедур, которые могут затянуть дело. При этом не понадобится никакой переписки, груд документации и т. п.: документы — это всегда риск компрометации, и дело крайне трудно оформить, не оставив никаких следов. Подобно масонским ложам, Мальтийский орден как нельзя лучше подходит для осуществления таких операций. Он функционирует как идеальный канал передачи информации. Его свобода маневра обеспечивается его дипломатическим престижем, разветвленной сетью международных контактов и тем уважением, которое снискали его гуманитарные акции.
Современная ситуация в Центральной Америке рассматривается рядом обозревателей как наглядный пример использования возможностей Мальтийского ордена, свидетельствуя о том, как подобная организация может быть подчинена интересам той или иной политической идеологии. Нынешний глава ордена в Соединенных Штатах — видный бизнесмен Питер Грэйс.
До 1971 г. Грэйс поддерживал контакты с радио «Свобода» и радио «Свободная Европа», которые были созданы Рейнхардом Геленом и финансировались по каналам ЦРУ. Сегодня Грэйс, в числе помощников которого еще один мальтийский рыцарь, бывший секретарь министерства финансов США Уильям Саймон, возглавляющий организацию под названием «Америкейрс». Основная задача «Америкейрс» — сбор финансовых средств в помощь странам Центральной Америки. Каналом, через который распределяется эта помощь, является Мальтийский орден, действующий через свои филиалы в Сальвадоре, Гватемале и Гондурасе.
В то же время у «Америкейрс», как оказывается, есть общие интересы со Всемирной антикоммунистической лигой, которую сегодня возглавляет генерал-майор в отставке Джон Синглауб, который в 1978 г. был отправлен в отставку за открытое несогласие с президентом США. Когда Белый Дом потерпел неудачу, стремясь заручиться поддержкой Конгресса в вопросе о выделении средств для поддержки оппозиции («контрас») в Никарагуа, Рональд Рейган постарался заручиться поддержкой Всемирной антикоммунистической лиги и других аналогичных организаций.
Организация, возглавляемая Синглаубом, действовала совершенно открыто, переправляя оппозиционерам деньги и оружие. Американские журналисты выразили вполне законное удивление тем, сколько же денег и оружия было собрано организацией «Америкейрс» Питера Грэйса и распределено через посредство Мальтийских рыцарей. А если это так, возникает вопрос: не использовали ли Грэйс и «Америкейрс» в своих интересах Мальтийских рыцарей, или же в этом, и притом вполне сознательно, принимал участие весь орден, действуя в собственных политических интересах.
На нашей встрече с Плантаром в октябре 1984 г., когда он, о чем мы еще не знали, говорил уже не как Великий магистр Приората Сиона, упоминался и Мальтийский орден. В рядах Приората Сиона, доверительным тоном заявил Плантар, насчитывается целый ряд Мальтийских рыцарей. У нас это сообщение не вызвало никакого удивления. Ведь Мальтийских рыцарей, как мы выяснили к тому времени, можно было найти практически везде. Почему бы им не быть и в рядах Приората Сиона? Ведь даже аббат Франсуа Дюко-Бурже, который, по собственному признанию Плантара, рекомендовал его в ряды Приората Сиона и в глазах многих считался Великим магистром ордена, в период с 20 сентября 1947 по 18 ноября 1961 г. был магистром-капелла-ном ордена Мальтийских рыцарей. Учитывая связи рыцарей с предшественницей ЦРУ в годы войны, эта роль вполне вписывалась в деятельность аббата в рамках французского движения Сопротивления, когда прелат находился в Париже, но, тем не менее, распоряжался поставками оружия для боевых отрядов Сопротивления — заслуга, за которую он впоследствии был награжден медалью Сопротивления.
Агентство Франс Пресс в кратком коммюнике об избрании Плантара в 1981 г. на пост Великого магистра ордена Приоров Сиона сообщало, что «121 высший представитель Приоров Сиона являются видными фигурами в высших финансовых кругах и в международных политических и гуманитарных организациях». Нечто подобное можно сказать и о Мальтийских рыцарях. Естественно ожидать, что оба ордена, близких по самой своей природе, будут действовать практически в одних и тех же сферах подпольного или, лучше сказать, теневого плана, где политика, финансы и религия, переплетаясь, смыкаются с деятельностью разведывательных служб. Несомненно, Приорат Сиона и Мальтийские рыцари преследуют немало схожих целей и имеют ряд одинаковых интересов. Оба ордена, пусть даже руководствуясь разными мотивами и выдвигая разные приоритеты, стремятся к одной цели — созданию некоего подобия Соединенных Штатов Европы. К тому же пути обоих орденов (если допустить, что генеалогия Приората подлинная) тесно переплетались друг с другом на дорогах истории. Оба возводят свое возникновение ко временам Крестовых походов, а это происхождение подразумевает, что их пути множество раз пересекались в ключевые моменты истории. Оба они представляют собой неорыцарские институты, и каждый часто фигурирует в архивах своего коллеги. Оба давно и досконально знают друг друга и, по всей видимости, знакомы с секретами и тайнами своего коллеги. Сам факт, что у обоих орденов — общее прошлое, неизбежно предполагает наличие связей между ними.
В то же время между двумя орденами существуют и конфликтные моменты. Мальтийские рыцари всегда отличались неизменной лояльностью по отношению к папству и Римско-католической церкви, и эта лояльность сохраняется и в наши дни. Приорат Сиона, напротив, по традиции вел себя подчеркнуто враждебно по отношению к Ватикану и создал свою собственную, теневую структуру папства. В качестве хранителя прямой родословной, идущей от Иисуса или его семейства потомков рода Давида, Приорат Сиона всегда воспринимался церковью как враждебная секта. Таким образом, их позиции по отношению к Римскому престолу с неизбежностью делают Приорат и Мальтийских рыцарей врагами друг другу.
Не исключены и разногласия между двумя орденами в вопросе о современных приоритетах и сферах приложения усилий. По словам Плантара, главной сферой интересов Приората Сиона была и остается Европа. Хотя Мальтийские рыцари также имеют жизненные интересы в Европе, большая часть их усилий — как, впрочем, и усилий Opus Dei, П2 и ЦРУ, направлены на Латинскую Америку. В известном смысле Мальтийские рыцари могут считаться агентами ЦРУ. Если в рядах ордена Приората Сиона насчитывается немало Мальтийских рыцарей, почему бы последним не опасаться ответной реакции? Быть может, Плантара преследовали и довели до отречения те самые элементы внутри ордена, которые выступали за перенос акцентов с Европы в Латинскую Америку? Может быть, эти элементы, в числе которых были и Мальтийские рыцари, составляли тот самый «англо-американский контингент», который Плантар обвинял в создании раскола в рядах Приората?
Так это или нет, между Приоратом Сиона и Мальтийскими рыцарями остался один важный аспект. Это — несколько пергаментов, найденных Беранже-Сонье в Ренн-ле-Шато в 1981 г. В той мере, в какой эти пергаменты компрометировали папство или хотя бы помогали Приорату в его закулисной борьбе с папством, они представляли интерес для Мальтийских рыцарей. По собственному признанию лидеров Приората Сиона, эти пергаменты были приобретены и «обманным путем» переправлены в Англию, а затем нашли место в архивах Мальтийских ры-царей.(7)
Пытаясь выйти на след пергаментов Соньера, мы столкнулись с причудливыми лабиринтами лжи, измышлений, фальшивых документов, поддельных подписей и тщательно организованной дезинформации. Мы пришли к неизбежному заключению, что в этом деле замешана какая-то другая сила, — и оказались в самой гуще незримой вражды между Приоратом Сиона и кем-то еще. Поначалу мы были склонны полагать, что к этому делу причастна та или иная разведывательная спецслужба. Но не могли ли оказаться этой силой Мальтийские рыцари? Или, возможно, некая разведка, действующая через посредство Мальтийских рыцарей? Конечно, мы не можем с полной уверенностью подтвердить эти подозрения. Но в нашем уравнении остается одно неизвестное. И вряд ли стоит удивляться, если этим неизвестным окажется орден Мальтийских рыцарей, действующий от чьего-то имени или в своих собственных интересах.