Сначала я ненавидел „ферму”.
По утрам иногда казалось, что мир исчез и я плыву по реке забвения. Затем пустота превращалась в туман, распадавшийся на мглистые клочки, стелющиеся по земле, как пресмыкающиеся, чтобы исчезнуть и оставить меня наедине с новым днем. Я уже говорил, что сначала ненавидел место своего заключения, но потом привык. Может быть потому, что меня заинтересовал один факт.
Потому-то я и не обратил внимания на крик „Железо!”. Я занимался исследованиями.
Земля то ли не смогла, то ли не пожелала платить назначенную Сэндоу цену за жалкий мир, годный как тюрьма или полигон для маневров. Тогда Сэндоу предложил нечто иное, и судьба Скорби была решена. Он снизил цену, взял на себя заботу о „трудотерапии” и, таким образом, стал владельцем местной промышленности.
В лабораториях, подобных моей, содержалась вся необходимая для исследования аппаратура. Можно получить любые интересуюпше вас данные об ударостойкости, термостойкости и многом другом. Бывало и так: оставишь урожай без присмотра и выясняется, что какой-то неучтенный фактор доставляет вам кучу неприятностей. Мне кажется, с Сэндоу не раз случалось подобное, поэтому-то он и решил присоединить „ферму” к другим объектам исследований.
Скорбь — эта невыносимая планета — представляла обильную информацию для изучения. Некоторые из нас разъезжали по климатическим поясам, записывая отклонения от нормы. Причудливые приземистые дома тоже подвергались осмотру, ибо когда-нибудь их двойники разбредутся по другим пограничным мирам. Назовите любой предмет, и я могу вас заверить, что кто-нибудь на Скорби обязательно занимается проверкой его на пригодность.
Прошел почти год, как истек срок моего заключения, но я оставался, хотя мог покинуть планету в любой момент. Кое-что меня здесь удерживало. Я хотел найти подтверждение одной догадке.
Те, кого нанимал Френсис Сэндоу, исследовали многое, но для меня интерес представлял один побочный продукт местной экологии. Было нечто любопытное в моей долине, нечто, заставлявшее рис расти как на дрожжах. Сэндоу сам не знал, в чем дело, и исследования, которые я вызвался проводить, должны были дать объяснение этой загадке. Если существовало вещество, ускоряющее созревание риса до двух недель после посева, открытие такого вещества представлялось неоценимым благодеянием для растущего населения Галактики.
Итак, я защищал мои владения от змей и водяных тигров, выращивал урожай, занимался исследованиями, а результаты вводил в компьютер. Данные накапливались медленно: я исследовал все факторы поочередно и, когда услышал этот сумасшедший вопль „Железо!”, понимал уже, что нахожусь от разгадки на расстоянии одного-двух урожаев.
Правда, я упустил из виду то, что истина могла оказаться непознаваемой, ибо единственное, чего мне хотелось тогда, — это найти разгадку, подарить ее миру и сказать: „Пользуйтесь! Я сделал открытие, чтобы заплатить за то, что когда-то присвоил. Надеюсь, это справедливо”.
Во время одной из нечастых поездок в город я заметил, что говорят там лишь об одном — о железе. Люди гадали, будет ли массовое бегство, и пара-другая намеков была брошена в адрес людей вроде меня, которые могли уехать в любой момент. Разумеется, я не пожелал с ними разговаривать. Я не очень-то любил этих людей, потому-то и взял себе работу, которой мог заниматься в одиночку. Мой „терапевт” не хотела, чтобы я работал один, но также не советовала мне с кем-либо ссориться или увлекаться спорами. Этому второму совету я следовал, а как только мой срок истек, перестал встречаться с ней.
Поэтому я удивился, услышав звонок в дверь. А когда открыл, она буквально ворвалась ко мне в вихре чудовищного ветра, под пулеметным огнем дождя, обстреливавшего ее с небес.
— Сюзанна?! Входите, — сказал я.
— Мне кажется, я уже вошла, — сказала она, и я закрыл за нею дверь.
— Давайте, я повешу вашу амуницию.
— Спасибо.
Я помог ей выбраться из плаща, больше всего напоминавшего шкуру угря, и повесил его на крючок в прихожей.
— Как насчет кофе?
— Не откажусь.
Она прошла за мною в лабораторию, служившую одновременно и кухней.
— Ты когда-нибудь слушаешь радио? — спросила она, принимая из моих рук чашку.
— Нет, приемник сломался месяц назад, а починить его я так и не удосужился.
— То, что происходит, достаточно серьезно, — сказала она. — Нас выселяют.
Я разглядывал ее мокрые рыжие лохмы и серые глаза, хорошо сочетавшиеся с рыжими бровями, и вспоминал, что она говорила мне, когда я был ее „пациентом”.
— Я еще не вобрался. — Я пожал плечами и заметил, как веснушчатое лицо налилось румянцем. — И когда это случится?
— Начинается с послезавтра, — ответила она. — Они присылают корабли откуда только возможно...
— Понятно.
— ... поэтому я решила, что лучше тебе сообщить. Чем быстрее ты зарегистрируешься в космопорту, тем скорее улетишь.
Я отхлебнул кофе.
— Спасибо. Как ты думаешь, долго это будет длиться?
— Приблизительно от двух до шести недель...
— Приблизительно...
-Да.
— Куда они хотят всех отправить?
— В колонии на других планетах. Пока. К тебе это, разумеется, не относится.
Я фыркнул.
— Что здесь смешного?
— Жизнь, — сказал я. — Бьюсь об заклад, Земля готова разорвать контракт с Сэндоу.
— Они подали на него в суд за нарушение контракта. Ты же знаешь, он гарантировал им эту планету.
— Вряд ли обещание можно рассматривать как повод для судебного вмешательства. Вряд ли...
Она пожала плечами. Сделала еще глоток.
— Не знаю. Все это слухи. Тебе лучше поехать на регистрацию, если хочешь отбыть пораньше.
— Не хочу, — сказал я. — Я близок к открытию и собираюсь скоро закончить исследования. Надеюсь, шести недель мне хватит.
Она широко раскрыла глаза и поставила чашку.
— Но это глупо! — воскликнула она. — Что хорошего в том, что ты погибнешь и никто не узнает о твоем открытии?
— Успею, — сказал я, мысленно возвращаясь к предстоящему опыту. — По крайней мере, надеюсь успеть.
Она встала.
— Ты должен немедленно отправиться на регистрацию.
— Это называется „насильственная терапия”.
— Очень советую прислушаться к моим словам.
— Сейчас, судя по всему, я не в заключении, в здравом уме и ни для кого опасности не представляю.
— Допустим. Но если* ты меня вынудишь, я докажу обратное и тебя силой заставят покинуть планету.
Я нажал кнопку одного устройства, находившегося тут же на столе, подождал секунды три и нажал другую.
— ... ты меня вынудишь, я докажу обратное и тебя силой заставят покинуть планету! — повторил ее голос из динамика.
— Спасибо, — сказал я. — Теперь ты можешь действовать.
Она снова опустилась на стул.
— Ладно, ты выиграл, но каких результатов ты ждешь от своих исследований?
Я пожал плечами и отпил немного кофе.
— Хочу доказать, что прав я один. Остальные заблуждаются.
— Это ничего не значит, — сказала она. — Если бы ты находился в здравом уме, тебе было бы наплевать.
— Уходи, — попросил я как можно мягче.
— Я выслушаю твои юношеские фантазии, — сдержанно сказала она. — Мне кажется, ты одержим идеей смерти. Жажда самоубийства плюс неразрешенные семейные проблемы, и мы обязаны...
Я засмеялся: еще один способ указать ей на дверь. Потом сказал:
— Хорошо. Заранее соглашаюсь со всем, что ты будешь говорить мне, но исполнять твои приказы — уволь. Можешь считать это твоей моральной победой, что ли.
— Когда приспичит, ты помчишься без оглядки.
— Разумеется.
Она вернулась к своему кофе.
— Ты действительно близок к открытию? — спросила она.наконец.
— Действительно.
— Мне жаль. Все случилось так некстати.
— Мне нет, — сказал я.
Она оглядела лабораторию и остановила взгляд на оконном стекле из кварца, за которым лежали слякотные поля.
— Неужели ты счастлив здесь в одиночестве?
— Нет, — сказал я, — но в городе хуже.
Она тряхнула головой, и я засмотрелся — по рыжим волосам пробежала волна.
— Ты неправ, если думаешь, что кого-то это заботит.
Я набил трубку и зажег ее. Потом сказал:
— Выходи за меня замуж. Я построю для тебя дворец и каждый день буду дарить новые платья — все время, пока мы вместе.
Она улыбнулась.
— Тебе этого хочется?
-Да.
— Но ты же... ты...
— Да или нет?
— Нет. Спасибо. Ты же знал, что я не соглашусь.
— Знал.
Мы допили кофе, и я проводил ее до дверей, но так и не поцеловал. Для этого я и закурил трубку.
В тот день я убил сорокатрехфутовую змею — она, видимо, решила, что блестящий прибор у меня в руке выглядит страшно аппетитно, впрочем, как и сама левая рука и остальное, что к ней прикреплено. Я всадил в змею три „занозы” из самострела, и она скончалась в судорогах, изломав несколько подопытных саженцев.
После этого инцидента роботы продолжали заниматься своим делом, и только к концу дня я измерил трофей. Роботы — замечательные работники: они не суют нос не в свое дело и не болтают глупостей.
Этой ночью я настроил радио, но на всех диапазонах говорили только о железе. Выключив приемник и закурив трубку, я подумал, что, если бы она сказала „да”, я бы женился.
Следующая неделя принесла новость: надеясь ускорить эвакуацию, Сэндоу направил к нам все свои ближние торговые корабли и послал за дальними. Я предвидел это -радио только подтвердило мои догадки. Я мог бы предсказать, что о Сэндоу будут говорить то же, что и всегда: человек, который жил так долго, что теперь боится собственной тени. Один из богатейших людей в Галактике, параноик, живущий отшельником на планете-крепости, принадлежащей ему одному, выбирающийся во внешний мир только инкогнито, богатый, могущественный и... трусливый. Дьявольски талантливый. Подобно богам, способный создавать и переделывать миры, населять их теми, кто придется ему по душе. Единственная особа, удостоившаяся его любви — госпожа Жизнь Фрэнсиса Сэндоу. По количеству прожитых лет, как свидетельствует статистика, он должен был умереть давным-давно, но он лишь сжигает благовония пред алтарем статистики и смеется. Мне кажется, что даже слухи о долголетии Сэндоу состарились. „Как жаль, — любят повторять сплетники, -когда-то он был человеком”.