Прошло три дня, прежде чем у Максин все было готово. Утром она разбудила меня, распевая „Боевой гимн республики”, и объявила:
— Доброе утро. Я решила простить тебя, Дэнни.
— Благодарю. Чем вызвана такая перемена?
. — Мужчины слабы. Я произвела расчеты и пришла к выводу, что в той ситуации ты был бессилен. Тут виновата только женщина.
— О, я вижу...
— И я продумала новую кражу. Идеальную.
— Прекрасно. А что мне надо делать?
Должен сказать, что здесь с моей стороны имели место некоторые упущения. Я недооценил реакцию Максин на ночь, проведенную с Соней. Меня тревожило, как бы все это не зашло слишком далеко, не закончилось точно рассчитанной местью. Что, если она направит свои помыслы на то, чтобы меня поймали? Я обдумал проблему и решил: нет, это глупо. Максин — всего лишь машина, пусть самая рассудительная в мире и снабженная генератором случайных чисел — аналогами эмоций.
— Я поставила себя на место пятитысячного, — сказала Максин. — Мы с ним располагаем одинаковыми данными о тебе и о месте действия. Следовательно, я могу прийти к тем же заключениям, что и он. Разница в том, что он ведет оборонительную войну, а на нашей стороне преимущество — инициатива. Вводя независимые переменные, мы пробьем брешь в его защите.
— Например?
— Когда его конструировали, ты уже ограбил конференцию и выставку. Я уверена в том, что „Сикфакс-5000” разрабатывает защиту от таких — и только таких — преступлений, которые уже совершились. Именно на это он и запрограммирован.
— Не могу приять...
— Предположим, ты нанесешь удар до конференции или после.
— Это прекрасно, Максин, если пятитысячный предназначен для решения простых проблем. Но я слегка побаиваюсь этой машины. Соня Кронштадт — неплохой работник. Предположим, она снабдила свое сверхтяжелое чудище сферой восприятия вдвое большей, чем у тебя, и оно, это чудище, способно решать проблемы по мере их возникновения. Или предположим, сама Соня смотрит на вещи под тем же углом, что и ты, и вопрос для нее не так сложен, как нам кажется.
— Она сказала о „краже, которая может произойти на конференции”, и, держу пари, она запрограммировала его именно на это время. Внезапность на нашей стороне.
— Я не хочу рисковать.
— Ладно, не будем. А что, если украсть после конференции? Конференция открыта для публики, и мы можем ее посетить. Тебя оттуда не вышвырнут, если не будешь нарушать порядок. Во вчерашней газете сообщалось, что „Сикфакс-5000” играет в шахматы— и победит любого игрока-человека. Он может составить партию местному чемпиону и вообще любому, кому заблагорассудится, — доска и оплата игры за счет шахматистов. Иди, покупай шахматы. Меня возьмешь с собой и будешь держать включенной. Повторяй вслух каждый его ход, играть с пятитысячным буду я. По этой игре я рассчитаю его способности к решению проблем. А потом скажу, сможем ли мы осуществить наш план.
— Не говори глупостей! Как ты можешь узнать все это, сыграв одну партию в шахматы?
— Для этого и создают машины. Не будь таким ревнивым. Я собираюсь только получить необходимые мне сведения.
— Кто ревнив? Я разбираюсь в компьютерах и не понимаю, как ты можешь что-нибудь выудить из такого пустяка, как одна партия в шахматы.
— Здесь и проходит та черта, Дэнни, за которой кончается наука и начинается искусство. Именно здесь. Предоставь это мне.
— Ладно. Мне, вероятно, придется пожалеть, но пусть будет по-твоему.
— Не волнуйся, Дэнни. Я могу рассчитать все на свете.
Вот почему за день до закрытия конференцию посетил мужчина в темном костюме, с чемоданчиком из кожи аллигатора, шахматной доской и слуховым аппаратом в левом ухе.
— Такой стереоустановки я еще не видел, — сказал я Соне, которая вводила в машину программу для десяти или одиннадцати игроков, сидевших за шахматными столиками. — Этот шкаф играет в шахматы?
Она взглянула на меня и отвернулась.
-Да.
— Я хочу с ним сыграть.
— Шахматы принес?
Я заметил, что она покусывает губу.
-Да.
— Садись за свободный столик и готовь доску. Через несколько минут начнется игра. Какие предпочитаешь: черные или белые?
— Белые. Я агрессивен.
— Хорошо, ходи первым.
Я поставил Максин на пол возле стола, раскрыл доску и высыпал фигуры. Расставив их, я щелкнул языком, подавая сигнал.
— Е2-Е4, — сказала Максин. Час спустя все партии, кроме нашей, были окончены. Шахматисты столпились вокруг меня. „Неплохо играет парень”, — заключил кто-то, и с ним согласились.
Я взглянул на часы. „Сикфаксу-5000” на обдумывание ходов требовалось больше времени, чем Максин. Краешком глаза я заметил, что с флангов незаметно появились два оханника в форме.
На лице Сони, делавшей ходы по указке своей машины, появилось изумленное выражение. Несколько раз полыхнули фотовспышки, и я услышал, как произносят мое имя.
Затем Максин перешла в решительное наступление. Я не очень люблю шахматы, хотя мало-мальски играть умею. Но даже если бы я имел по полчаса на обдумывание ходов, то не успевал бы следить за направлениями ее ошеломительных атак.
Пятитысячный считал медленно, и я не мог взять в толк, кому принадлежит инициатива. Фигур мы набрали примерно поровну.
Соня вздохнула и двинула ладью.
— Пат, — сказала она.
— Спасибо, — улыбнулся я. — У тебя красивые руки. -И вышел.
Поскольку я не сделал ничего плохого, никто не попытался меня остановить, кроме представителя местного шахматного клуба.
Когда мы ехали домой, Максин сказала:
— Мы сможем это сделать.
— Сможем?
— Да. Теперь я знаю, как он действует. Это прекрасный механизм, но я положу его на обе лопатки.
— Как случилось, что вы закончили вничью?
— Я поддалась. Нельзя было выигрывать, иначе бы он понял, что мне от него надо. Он ни разу не проигрывал, и не имело смысла огорчать его на глазах у шахматной братии.
Мне не понравился тон, каким ока произнесла последнее слово, но я воздержался от комментариев.
В зеркальце заднего обзора мелькнул „Мерседес” Сони Кронштадт. Она проводила меня до дома, два раза объехала вокруг квартала и исчезла.
Через неделю я располагал всем необходимым снаряжением, вплоть до парафиновых формочек для жевательной резинки.
„Синфакс-5000” был доставлен из Массачусетса и вскоре должен был лететь обратно. Из аэропорта и в аэропорт его обычно перевозили на грузовике. Так что мне предстояло стать угонщиком.
Я застегнул спортивную, в красную и белую полоску куртку, поправил шелковый красный „эскот”[15] и фальшивые черные усы, затолкал за щеки побольше ваты, нахлобучил на голову соломенную шляпу. В этой амуниции, которую я натянул поверх спортивных брюк и фуфайки, было жарко, как в парнике. Взял я и холщовую сумку с чемоданчиком из кожи аллигатора.
Я притаился за углем хранилища.
Когда погрузка закончилась, а рабочие и охранники исчезли из виду, я подошел и успел завязать разговор с водителем как раз перед тем, как он уселся в кабину.
— Вот человек, которого я ищу! — воскликнул я. -Человек разборчивый и со вкусом. Мне бы хотелось, сэр, предложить вам бесплатный образчик резинки „Даб-Алерт”! Эта жевательная резинка освежает вдвойне! И бодрит вдвойне! Мне бы хотелось также узнать ваше мнение об этом чудесном жевательном приключении!
— Вообще-то я не особый любитель жвачки, — сказал водитель, — но все равно спасибо.
— Сэр, если вы примете участие в тесте на реакцию к резинке, это будет очень много значить для моего работодателя.
— В тесте? — спросил он.
— Да, в целях выяснения общественного мнения, -подтвердил я. — Так мы можем узнать, какой прием ждет этот продукт. Это одна из форм рыночных исследований.
— Да? Вот оно что...
— Эй, вы! — закричал один из охранников, вернувшийся в хранилище. — Стоять! Не двигаться!
Я даже присел от испуга, когда он спрыгнул с лестницы у стены склада. За ним последовал второй охранник.
— Вы раздаете бесплатные образцы? — подозрительно спросил первый.
— Да. Жевательную резинку.
— А нам можете дать?
— Конечно. Возьмите штучки две, — обрадованно согласился я.
— Спасибо, — он расплылся в улыбке.
— Я тоже возьму, — сказал водитель.
— Прошу.
— Неплохо, — определил первый охранник. — Пряная, вроде с перечной мятой. И чувствуешь себя бодрее.
— Точно, — подтвердил второй охранник.
— Угу, — добавил водитель. Охранники, чавкая, побрели к лестнице. Водитель двинулся к кабине.
— Погодите, — попросил я. — Как она, на ваш вкус?
— Пряная, вроде с перечной мятой. И бодрит. Мне пора, — добавил он, забираясь в кабину и заводя двигатель.
— Мистер Даб-Алерт благодарит вас, — сказал я, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что склад опустел. И тут зазвенел звонок.
Оказалось, что я не так уж плохо рассчитал время. Я заранее подложил кое-куда сверток, чтобы он впоследствии поднял на ноги мистера пожарника. Звонок был похож на обычный сигнал пожарной тревоги, и этого было достаточно, чтобы все до последнего человека покинули склад. Единственное, чего я желал, — чтобы он отзвенел чуть пораньше. Ужасно не хотелось оставлять такую штучку в руках охраны.
Пока водитель прогревал двигатель, я вытащил из холщовой сумки комбинезон и облачился в него. Любой, кто мог заметить, как я забираюсь в кузов, принял бы меня за грузчика.
Шофер включил сцепление. Я пополз в сторону кабины, выплевывая вату и застегивая последние пуговицы комбинезона, и спрятался за стенкой „Сикфакса-5000”. Холщовую сумку я затолкал-в угол, а Максин положил на колени.
— Сколько, по-твоему, на это уйдет времени, детка? -спросил я, когда грузовик тронулся.
— Он не похож на человека, страдающего запором? -спросила Максин.
— Откуда мне знать, черт побери?
— В таком случае, откуда мне знать?
— Скажи хотя бы приблизительно.
— Я тебе говорила, ему хватит времени выехать на тот участок дороги. Если в силу какой-нибудь случайности ничего не получится, тебе придется устроить беспорядок в кузове, заманить его сюда и напасть.