Смит толкнул Глорию себе за спину. Лев начал подкрадываться к ним. Смит взглянул на Форум, который внезапно опустел. Вдалеке стихал звук, похожий на шелест крыльев каких-то птиц.
— Мы одни, — прошептала Глория.
— Беги, — приказал Смит, — я попытаюсь задержать его.
— Бросить тебя? Ни за что, дорогой. Только вместе, сейчас и всегда!
В этот момент льву пришло на ум показать, как хорошо он прыгает, и ей не замедлил это сделать.
— Прощай, дорогая!
— Прощен, только един поцелуй перед смертью!
Лев был высоко в воздухе, глаза его горели зеленым огнем.
Они обнялись.
В лунном свете над их головами угрожающе повис бледный кошачий силуэт. Страшный миг застыл и все длился, длился...
Лев начал извиваться и хватать воздух когтями в пространстве между полом и потолком, которому архитекторы еще не придумали названия.
— Еще один поцелуй?
— Почему бы и нет?
Прошла одна минута, за ней другая.
— Эй, кто там держит этого льва?
— Это я, — ответил мобайл. — Вы, люди, не единственные, кто укрылся среди памятников мертвого прошлого.
Голос напоминал тонкие, нежные звуки золотой арфы.
— Не хочу показаться назойливым, — сказал Смит, -но кто вы?
— Я — внеземная форма жизни, — прозвенел в ответ мобайл, поглощая остатки льва. — Мой корабль потерпел аварию на пути к Арктуру. Вскоре я обнаружил, что мой вид вызывает отвращение у обитателей этой планеты. Лишь в музее люди восхищаются мной. Будучи представителем тонко организованной и, если позволите, несколько самовлюбленной расы... — он замолк на миг, деликатно рыгнув, — я нахожу пребывание здесь весьма прятным -„средь ярких звезд, среди углей потухших...”
— Понятно, — сказал Смит. — Спасибо за льва.
— Не стоит благодарностей. Хотя лучше бы этого не делать. Теперь придется делиться. А моя половинка может пойти с вами?
— Конечно. Вы спасли нам жизнь, да и в гостиной недурно будет ее повесить.
— Отлично.
Он произвел деление под аккомпанемент высоких звенящих звуков и упал на пол у их ног.
— Прощай, мой милый я! — прозвенел он наверх.
— Прощай, — ответно прозвенело оттуда.
Они вышли из зала современного искусства, через греческий зал, сохраняя гордое достоинство, прошли мимо римского периода.
Они вытащили ключ из кармана спящего сторожа и вышли за дверь, в ночь. Ступени лестницы послушно легли им под ноги. Мобайл ковылял, опираясь на щупальца, похожие на причальные канаты.
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛЮБИЛ ФАЙОЛИ
Эта история Джона Аудена и Файоли. Никто не знает ее лучше меня. Слушайте.
Все началось тем вечером, когда Джон Ауден прогуливался (почему бы и нет?) по своим излюбленным местам и увидел Файоли неподалеку от Ущелья Мертвых. Она сидела на скале и плакала; ее крылья из света бились, трепетали, мерцали, а потом исчезли, и стало ясно, что сидит там просто девушка в белом, с длинными черными локонами, струящимися по спине почти до талии.
Он приблизился к ней сквозь призрачный свет умирающего, наполовину угасшего солнца, в лучах которого глаз человека не смог бы верно оценить расстояние и охватить перспективу. Правда, Джон Ауден мог. Положив руку ей на плечо, он сказал слова приветствия и утешения.
Она продолжала рыдать, будто его не существовало вовсе. Слезы оставляли полоски серебра на щеках цвета снега. Миндалевидные глаза смотрели сквозь него, а длинные ногти впивались в ладони, впрочем, не до крови.
Вот когда он пенял, что легенды, ходившие о Файоли, не лгали. Файоли превратилась в самых прелестных женщин ... они могут увидеть только живых, но никогда -мертвых.
Будучи мертвым, Джон Ауден не раз обдумывал возвращение к жизни, хотя бы на время.
Было известно, что Файоли приходят к человеку за месяц до его смерти (а живые люди встречаются крайне редко) и живут с ним все это время, принося ему любое наслаждение. Так что в день, когда смерть выпьет последние капли жизни из его тела и освободит душу, человек
© Перевод не русский язык. И. Г. Гречин, 1992 с радостью примет смерть,, нет, станет искать ее, требуя и моля, ибо ему нечего больше ждать от жизни. Такова Сила Файоли.
Джон Ауден размышляя о жизни и смерти, об окружающем мире и Файоли — существе, прекраснее которого он не видел за четыреста тысяч дней своего бытия. Он коснулся точки слева под мышкой, включив механизм оживления.
Девушка вздрогнула, когда он вновь дотронулся до ее плеча, — на этот раз она ощутила прикосновение живой плоти, а он почувствовал, что кожа ее теплая и нежная.
— Я сказал „привет” и „не надо плакать”, — произнес Джон Ауден.
— Откуда ты взялся, человек?
Ее голос походил на забытый им ветерок, играющий в кронах деревьев. Свежесть листвы, благоухание цветов, краски — все вернулось к нему, когда она заговорила:
— Тебя не было здесь секунды назад.
— Из Ущелья Мертвых... — ответил Джон Ауден. -Позволь мне коснуться твоего лица. — И он коснулся. Коснулся.
— Странно, я не заметила тебя раньше.
— Это вообще странный мир, — сказал он.
— Верно, — сказала она. — И ты — единственный в нем живой.
А он спросил:
— Как твое имя?
Она ответила:
— Зови меня Цитией.
И он назвал ее так.
— А я — Джон, — сказал он. — Джон Ауден.
— Я пришла, чтобы побыть с тобой, поддержать и принести наслаждение, — улыбнулась она, — и он понял, что ритуал начался.
— Почему ты плакала?
— Я думала, здесь никого нет, а я так устала, — объяснила она. — Ты живешь близко?
— Недалеко, — ответил он, — совсем недалеко.
— Ты возьмешь меня с собой? Туда, где живешь?
-Да.
Она встала и пошла за ним в Ущелье Мертвых, где был его дом.
Они спускались и спускались, и останки людей, живших давным-давно, громоздились вокруг. Вряд ли она видела их: она не отрываясь смотрела на Джона Лудена и не отпуская держала его за руку.
— Почему ты назвал это место Ущельем Мертвых? -спросила она.
— Потому что вокруг нас мертвые, — ответил он.
— Я не вижу их.
— Знаю.
Они пересекли Долину Костей, где грудами лежали скелеты миллионов существ из различных миров и рас, -она не видела их. Они спускались к кладбищу миров -Цития не понимала этого. Она шла со сторожем, хранителем, и не знала, кто он — тот, кто идет впереди, шатаясь, будто пьяный.
Джон Луден привел ее в дом — не в то место, где жил обычно, а туда, где собирался прожить оставшееся время, -и включил старые механизмы и жилище внутри горы. Свет хлынул со стен, свет, в котором он раньше не нуждался.
Дверь закрылась за ними, включилось отопление и заработал кондиционер. Джон Луден вздохнул и выдохнул, восхитившись забытым ощущением. Сердце бьется в груди — красная горячая штуковина. Оно напомнило о том, что существует боль и радость. Впервые за много-много лет он приготовил еду и достал бутылку вина, вскрыв един из запечатанных шкафчиков. Кто из людей смог бы вынести столько горя, сколько пришлось на его долю?
Наверное, никто.
Обедая вместе с ним, она забавлялась, строила фигуры из кусочков пищи, но ела очень мало. Он же, напротив, набивал желудок сверх всякой меры. А еще они пили вино и были счастливы.
— Это место так необычно, — сказала она. — Где ты спишь?
— Бывало, я спал там, — он указал на комнату, которую почти не помнил. Они вошли, и она без слов разобрала постель и предложила ему прелесть своего тела.
Этой ночью он любил ее — отчаянно, выжимая из себя алкоголь, выталкивая все прошлое, с чувством, похожим на голод, но несравнимо более сильным.
На другой день, когда умирающее солнце заливало Долину Костей тусклым пунцовым светом, он проснулся, и Цития, так и не сомкнувшая всю ночь глаз, положила голову ему на грудь и спросила:
— Что движет тобою, Джон Ауден? Ты не похож на людей, которые живут и умирают. Ты почти как Файоли, берешь от жизни все, что можешь, и гонишь ее таким аллюром, который позволяет тебе чувствовать само время; на это не способен ни один человек. Что ты такое?
— Я тот, который знает, — ответил он. — Кто знает, что дни человека сочтены, и кто завидует человеку, потому что ощущает приближение его конца.
— Ты странный, — протянула она. — Я нравлюсь тебе?
— Больше всего на свете. А я немало пожил, поверь^ -сказал он. И она вздохнула. Он еще раз поцеловал ее.
Позавтракав, они гуляли по Долине Костей. Он не мог верно оценить расстояние и отчетливо охватить перспективу, а она не видела тех, что когда-то жили, но теперь стали мертвыми.
Когда они присели на уступ скалы, он обнял ее за плечи и указал на ракету, только что опустившуюся с неба; она бросила мимолетный взгляд в том направлении. Он кивнул на роботов, выгружающих останки существ из трюма корабля. Она подняла голову и посмотрела пристальнее, но по-прежнему ничего не разглядела.
Даже когда один из роботов с лязгом приблизился к ним, протянул стило и папку и Джон Ауден расписался в получении груза, она не видела или не понимала, что происходит.
В последующие дни жизнь превратилась в сон: заполненная то наслаждениями, приходящими с какой-то неизбежностью, то страданием понимания этой неизбежности. Часто она замечала, как он морщится, и участливо спрашивала о причине беспокойства.
А он каждый раз отшучивался и говорил:
— Радость и боль всегда рядом.
Или еще что-нибудь в этом роде.
Теперь она сама стала готовить еду, массировать его плечи, смешивать напитки и читать вслух отрывки полюбившихся ему стихотворений.
Месяц. Только месяц, и всему наступит конец. Файоли, чем бы они не были, платят за отобранные жизни усладами тела. Они понимают, что человеку до смерти рукой подать, и всегда дают больше, чем получают.
Джон Ауден знал, что во всей Вселенной Файоли не встречали подобного ему.
Цития была жемчужиной, а тело ее — то горячим, то холодным, рот — крохотным пламенем, вспыхивающим от прикосновения, зубы, точно иголочки, и язык, точно пестик цветка. И он начал понимать, что вещь, которую Файоли называли любовью, на самом деле называется Цития.