— Да вы просто непроходимый болван, — обрушился он на молодого человека. — Вот чего стоит вся эта ваша болтовня, словеса, дурачества. И вы осмелились явиться ко мне с этой сказочкой для старых дев — о неведомом оружии, о неизъяснимой силе? Без малейших на то оснований вы соизволили принять все, что надумала сообщить эта мерзостная жаба, за абсолютную правду. Вас не могли запугать, вас не могли обхитрить, вас не могли обмануть?
— Он не запугивал, не хитрил, не обманывал, — раздраженно бросил Карл. — Все, что он говорил, святая правда. Если бы вы видели этого человека-безумца...
— Ха! Да это самая простая часть всей чертовой затеи. Сунули вам лунатика, заявив: „Вот оно, новое оружие!”, и вы это скушали без каких-либо вопросов! Продемонстрировали они вам это „ужасное оружие”? Хотя бы показали его вам?
— Разумеется, нет. Оружие смертельно. Не будут же они убивать венерианина, чтобы доставить мне удовольствие! А насчет демонстрации... Вы бы стали показывать противнику свою козырную карту? Ну, а теперь ответьте на несколько моих вопросов. Почему Антил так непоколебимо в себе уверен? Каким образом он с такой легкостью и быстротой захватил Венеру?
— Пожалуй, объяснить этого я сейчас не смогу. Но разве это что-нибудь доказывает? Как бы то ни было, мне уже дурно от этой болтовни. Мы атакуем их, а все ваши теории — к дьяволу. Я их поставлю перед тонитами, тогда сами увидите, как изменятся их лживые рожи.
— Но, адмирал, вы обязаны сообщить о моем докладе Президенту.
— А я и сообщу... когда верну Афродополис землянам.
Он повернулся к блоку централизованной связи.
— Внимание, всем кораблям! Боевое построение! Цель -Афродополис! Залп всеми тонитами через пятнадцать минут!
Он бросил взгляд на адъютанта.
— Передайте капитану Ларсену, пусть сообщит вене-рианам, что им дается на размышление пятнадцать минут, чтобы выбросить белый флаг.
Минуты до атаки прошли для Карла Франтора в невыносимом напряжении. Он сидел, сжавшись, молча, закрыв лицо руками; тихий щелчок хронометра в конце каждой минуты отдавался в его ушах громом. Он отмечал их едва слышным шепотом:
-... восемь... девять... десять... Боже мой!
Всего пять минут до неминуемой смерти! Но так ли уж она неминуема? Что, если фон Блумдорфф прав? Что, если венериане просто блефовали?
Адъютант ворвался в рубку и отдал честь.
— От жаб пришел ответ, сэр.
— Ну? — Фон Блумдорфф нетерпеливо подался вперед.
— Они сообщают: „Немедленно прекратите атаку. В противном случае мы снимаем с себя ответственность за последствия”.
— И это все? — последовала грубейшая ругань.
— Да, сэр.
Очередной поток ругани.
— Дьявольские наглецы. Изворачиваются до последнего.
Едва он успел договорить, как пятнадцать минут истекли, и могучая армада пришла в движение. Четкими, стройными рядами она метнулась вниз, к облачному покрывалу второй планеты. Адмирал, злобно оскалясь, с удовольствием следил за этим наводящим ужас зрелищем по телеэкрану... когда геометрически стройные боевые порядки неожиданно сломались.
Адмирал захлопал глазами, потом потер их. Всю передовую часть флота внезапно охватило безумие. Сначала они притормозили, потом помчались в разные стороны под самыми сумасшедшими углами.
Потом последовали рапорты от уцелевшей части флота, извещающие, что все левое крыло перестало отвечать на радиовызовы.
Нападение на Афродополис окончательно провалилось. Адмирал фон Блумдорфф топал ногами и рвал на себе волосы. Карл Франтер вяло выдавил:
— Вот оно, их оружие в действии, — и вновь погрузился в безразличное молчание.
Из Афродополиса не поступило ни слова.
Добрых два часа остатки земного флота потратили на борьбу с собственными кораблями, гоняясь за вышедшими из повиновения космолетами. Каждый пятый им настичь так и не удалось: одни направились прямым курсом на Солнце, другие умчались в неведомом направлении, кое-кто врезался в Венеру.
Когда уцелевшие корабли левого крыла были собраны, ступившие на их борт ничего не подозревавшие спасательные отряды ужаснулись. Семьдесят пять процентов личного состава каждого корабля потеряли человеческий облик, превратившись в безумных кретинов. На многих кораблях не осталось ни одного нормального человека.
Одни, застав такую картину, кричали от ужаса и ударялись в панику, других рвало и они спешили отвести глаза. Один из офицеров, с первого взгляда сориентировавшись в ситуации, выхватил атомный пистолет и пристрелил всех безумцев.
Адмирал фон Блумдорфф был конченым человеком: узнав о самом худшем, он разом превратился в жалкую, с трудом передвигающуюся развалину, способную лишь на бесполезную ярость. К нему привели одного из безумных, и адмирал отшатнулся.
Карл Франтер поднял на него покрасневшие глаза.
— Ну, адмирал, Вы удовлетворены?
Но адмирал не стал отвечать. Он выхватил пистолет и прежде чем кто-либо успел остановить его выстрелил себе в висок.
* * *
И вновь Карл Франтор стоял перед Президентом. Его доклад был четок, и не вызывало сомнений, какой курс предстоит теперь избрать землянам.
Президент Дебю покосился на одного из безмозглых, доставленного сюда в качестве образца.
— Мы проиграли, — произнес он. — Нам приходится согласиться на безоговорочную капитуляцию... Но придет день...
Его глаза вспыхнули при мысли о возмездии.
— Нет, господин Президент, — зазвенел голос Карла. -Такой день не наступит. Мы должны предоставить вене-рианам то, что им причитается, — свободу и независимость. Пусть прошлое останется прошлым. Да, многие погибли, но это расплата за полувековое рабство венериан. Пусть этот день станет началом новых отношений в Солнечной системе.
Президент в задумчивости склонил голову, потом вновь поднял ее.
— Вы правы, — твердо заявил он. — О мести не должно быть и мысли.
Два месяца спустя мирный договор был подписан, и Венера обрела то, чего добивалась, — свободу и независимость. И одновременно с подписанием договора крутящееся пятнышко устремилось к Солнцу. Оно несло груз -оружие, слишком ужасное для применения.
ИСТОРИЯ[40]
Худощавая рука Уллена легко и бережно водила стилом по бумаге; близко посаженные глаза помаргивали за толстыми линзами. Световой сигнал загорался дважды, прежде чем он ответил:
— Это ты, Тшонни? Входи, пожалуйста.
Уплен добродушно улыбнулся, его сухощавое марсианское лицо оживилось.
— Садись, Тшонни... но сперва приспусти занавески. Сферкание фашего огромного семного солнца растрашает. Ах, совсем-совсем хорошо, а теперь сатись и посити тихотихо немношко, потому што я санят.
Джон Брюстер сдвинул в сторону кипу кое-как уложенных бумаг и уселся. Сдув пыль с корешка открытой книги на соседнем стуле, он укоризненно поглядел на марсианского историка.
— А вы все роетесь в своих дряхлых заплесневелых фолиантах? И вам не надоело?
— Пожалуйста, Тшонни, — Уллен не поднимал глаз, -не закрой мне нужную страницу. Это книга „Эра Гитлера” Уильяма Стюарта и ее отшень трудно читать. Он испольсует слишком много слов, которых не разъясняет. — Когда он перевел взгляд на Джонни, на лице его читалось недоуменное раздражение. — Никогда не объясняет термины, которыми польсуется. Это ше совершенно ненаучно. Мы на Марсе прежде чем приступить к работе, саявляем: „Вот список всех терминов, которые испольсуются в таль-нейшем”. Инатше как бы люди смогли расумно исъясняться? Ну и ну! Эти сумасшетшие семляне! ч
— Это все пустяки, Уллен... забудь. Почему бы тебе не взглянуть на меня? Или ты ничего не заметил?
Марсианин вздохнул, снял очки, задумчиво протер стекла, осторожно водрузил их на место. Потом окинул Джонни изучающим взглядом.
— Я тумаю, ты нател новый костюм. Или не так?
— Новый костюм? И это все, что ты можешь сказать, Уллен? Это же мундир. Я — член Внутренней Обороны.
Он вскочил на ноги — воплощение юношеского задора.
— Што такое „Внутренняя Оборона?” — скучно поинтересовался Уллен.
Джонни захлопал глазами и беспомощно опустился на место.
— Знаешь, я и в самом деле могу подумать, что ты даже не слышал о войне, которая на прошлой неделе началась между Землей и Венерой. Готов поспорить!
— Я был санят, — марсианин нахмурился и поджал тонкие, бескровные губы. — На Марсе не бывает войн... теперь не бывает. Когда-то мы применяли силу, но это было тавным-тавно. Когда-то мы были расой ученых, но тоше тавным-тавно. А теперь нас осталось мало и силой мы не польсуемся. Этот путь совершенно бесперспективен, -казалось, он заставил себя встряхнуться и заговорить оживленнее. — Скаши мне, Тшонни, не знаешь ли ты, где я могу найти определение того, што насывается „национальная гортость”. Оно меня останавливает. Я не могу тви-гаться тальше, пока не пойму его сначение.
Джонни выпрямился в полный рост, блистая чистой зеленью мундира Земных Сил, и улыбнулся, ласково и прощающе.
— Ты неисправим, Уллен, старый ты простофиля. Не хочешь ли пожелать мне удачи? Завтра я отправляюсь в космос.
— Ах, а это опасно?
Джонни даже взвизгнул от смеха.
— Опасно? А ты как думаешь?
— Токта... токта это клупо — искать опасности. Затшем это тепе нато?
— Тебе этого не понять, Уллен. Ты только пожелай мне удачи, скажи, чтобы я быстрее возвращался с победой.
— Все-не-пре-мен-но! Я никому не шелаю смерти, — он скользнул узкой рукой в протянутую ему лапищу. — Будь осторошен, Тшонни... И покоти, пока ты не пошел.потай мне работу Стюарта. Тут на вашей Семле все тепается таким тяжелым. Тяшелым-тяшелым... И даже к терминам не привотится опретелений.
Он вздохнул и вновь погрузился в манускрипты, еще до того как Джонни неслышно выскользнул из комнаты.
— Какой варварский нарот, — сонно пробормотал себе под нос марсианин. — Воевать! Они тумают, што упивая...-слова сменились неразборчивым ворчанием, в то время как глаза продолжали следить за пальцем, ползущим по странице.