— Мне очень жаль, что все так получилось, — зачем-то сказал Смирнов.
— Ты о чем?
— Зря ты так поступил. Ты же не первый год в органах, должен уже знать: не следует тупо лезть на рожон.
— Я не хочу еще раз к этому возвращаться. Все, что я думал, я тебе сказал в твоем кабинете.
— Женя, я иду, еще пару секунд, — крикнула из спальни Елена Станиславовна.
— Извини. Мне жаль, — сказал Смирнов очень серьезно.
— Не жалей ни о чем, — через силу улыбнулся Георгий Федорович. — Считай, что я отпустил тебе грехи.
— Ты? Ты всерьез считаешь, что я нуждаюсь в твоем снисхождении? — надменно вскинулся гость. В этот момент из спальни появилась Елена Станиславовна — как всегда, бодрая, подтянутая, собранная. В руке она держала небольшой чемодан.
— Георгий, я не буду сейчас собирать все, что мне нужно. Ведь ты не станешь менять замки или производить какие-то подобные мелодраматические глупости. Я приду за остальными своими вещами в другой раз. Разумеется, я поставлю тебя в известность.
Георгий Федорович молча кивнул. Он почувствовал, что не может больше говорить, соленый комок застрял в горле и мешал словам выходить наружу.
— Тогда до свидания, — произнесла Елена Станиславовна. — Извини.
— Пока, старик, — торопливо добавил Смирнов и поспешил покинуть квартиру. Следом за ним спокойно вышла Елена.
— Что мне сказать сыну? — крикнул Георгий Федорович ей вдогонку.
Елена Станиславовна остановилась, потом повернулась к нему и сделала несколько неуверенных шагов обратно к двери их квартиры.
— Я сама поговорю с ним. Я надеюсь, что он меня поймет. И ты меня тоже пойми. В жизни каждого человека такое бывает.
— И все-таки? — настаивал Жаворонков. — Послезавтра он вернется домой и, естественно, спросит, где его мать. Что мне ему ответить?
— Расскажи ему все как есть, — не очень уверенно попросила Елена. — Что мы с тобой разошлись, это явление абсолютно обыденное и будничное. Мы прожили много лет счастливо, но теперь обстоятельства сложились по-другому. Я уверена, что он поймет. Скажи, что я буду жить отдельно. А позже я сама ему все объясню.
— Ну что ж, — уныло улыбнулся ее муж, точнее, теперь уже бывший муж. — Как ты хочешь. Пусть все будет по-твоему.
— До свидания, Георгий, — тяжко выдохнула Елена Станиславовна. — И не держи на меня зла. Прости.
— Пока. — Он выговорил это с деланой небрежностью.
Елена резко развернулась на каблуках и устремилась вниз по лестнице солидного, «сталинской» постройки, дома.
Георгий Федорович остался один в полутемной прихожей. Какой-то очень важный период в его жизни закончился. Еще один.
Хребет переломился.
Экс-генерал уныло поплелся в гостиную. В пустом доме было одиноко и неуютно. Он вынул из пачки сигарету, закурил. Потом еще одну. Нет! Что-то не то…
Он догадался, в чем дело и как помочь самому себе развеять тоску. Георгий открыл бар — после учиненного им разгрома осталось совсем немного. Порывшись как следует, он откопал бутылку коньяка «Курвуазье», который хранил на черный день — когда не останется никакой другой выпивки. Поскольку сегодня был безусловно самый черный день в его биографии, то этот не особенно любимый им напиток мог сослужить добрую службу.
Пробка выскочила с мягким щелчком. Георгий взял огромный бокал и щедро налил четверть. Улыбнулся, предвкушая облегчение, забвение всех страданий и то, как мир сей же час раскрасится яркими красками.
Сделал первый глоток. Слегка закружилась голова. Видимо, сказывались последствия многодневного запоя. Потом второй. Приятная истома разлилась по всему телу. Мир показался вдруг не такой уж плохой штукой.
Больше он ничего не запомнил.
Глава шестнадцатая
В кабинете Вячеслава Ивановича Грязнова было накурено.
— Нет, ты понимаешь, что происходит, Славка! — кипятился Турецкий. — Так же ведь и паранойю заработать недолго.
— Да, история, — процедил Грязнов, выпуская через ноздри сигаретный дым. — Так что, Нинка, значит, открывает конверт?..
— Ну да, а мне вдруг ударили в голову эти Костины предостережения. Что, мол, каждому из нас могут прислать «святое письмо». И я вдруг так живо представил себе, как мой собственный ребенок подрывается на этой…
— Вот ужас-то, а! Ты насмотрелся американских боевиков.
— Уж и не знаю, чего я там насмотрелся, а вот хотел бы я, блин, на тебя в такой ситуации посмотреть.
— Ну ладно, что ты взвился? Что дальше-то было?
— Ну что… Я ей ору как бешеный: «Не-е-ет!!» Дочь, бедная, ничего не понимает. Тогда я прыгаю на нее, а она к тому моменту уже вскрыла этот проклятущий конверт. Все происходит в секунды, действительно как в голливудском кино. Упал, чуть все ребра не переломал. Теперь бок болит.
Турецкий для убедительности покряхтел.
— Ну а что было в письме? — спросил Грязнов.
— Да ничего. Нормальное рекламное дерьмо. Покупайте, присоединяйтесь, наслаждайтесь. Тьфу, позор, да и только.
— Ребра правда поломал или так, ерунда?
— Да вроде ерунда…
— Да, мой друг, это она самая.
— Кто?
— Паранойя. Мания преследования.
— А что делать?
— А ничего не поделаешь. Работа у нас такая. Знаешь такую песню?
— Знаю я все наши песни…
С минуту сыщики молчали. Потом Турецкий крякнул:
— Ну что, надо как-то приходить в себя и ехать раскалывать госпожу Смирнову.
— Думаешь, получится? — усомнился Грязнов.
— А мы поднажмем! — подмигнул Александр Борисович, а потом вспомнил непроницаемое лицо вдовицы и погрустнел. — Черт его знает. Может, и не получится. Но попробовать-то мы обязаны, правда?
— Похоже, Виктор — как его — Жаворонков становится главным подозреваемым? А что с учеными?
— А что с учеными… Ни при чем они, вот и все. Младший Давыдов границу России в последние три месяца не пересекал. Суворова, конечно, хорохорится, но по сути слабая и несчастная женщина.
— Ну, знаешь, Сашок, видали мы таких несчастных.
— Да, ты прав, но…
— А что у нее с алиби?
— С алиби у нее неважно, и именно поэтому подозрения с нее пока никто не снимает. Но если выбирать между ней и профессиональным сапером…
— Ну, знаешь ли, это еще бабушка надвое сказала. Иной раз дилетанты тебе такое отчебучат, что профессионалам и не снилось.
— Да, Славик, ты прав. Но все же мне кажется, если работать не для галочки, а для дела, то Виктор намного перспективнее.
— Ну да, наверное, так оно и есть, — миролюбиво согласился Грязнов. — Что ж, поговори с дамочкой. Потом расскажешь.
В квартире на Фрунзенской набережной было тихо, как в склепе. Ни один призрачный звучок не доносился снаружи, ни одну ветку комнатного цветка не шевелил майский ветерок, да и сам этот вольный весенний ветерок не гулял по квартире, запертой, законопаченной, загерметизированной, будто специально, чтобы не допустить внутрь ничего из внешней жизни. Казалось, что и время здесь остановилось.
— Елена Станиславовна, извините, я понимаю, что очень докучаю вам, — начал Александр Борисович скучным голосом. — Поверьте, что мне тоже не доставляет никакого удовольствия приходить сюда снова и снова и задавать одни и те же вопросы…
— Давайте оставим эти реверансы, — резко оборвала вдова. — К делу!
— О’кей, обратимся к делу. Елена Станиславовна, я вынужден вернуться к теме вашего первого брака. Мне понятно, что вы не хотите об этом говорить, кажется, я догадываюсь, почему вы не хотите, я не хочу утверждать, будто вы намеренно что-то от нас скрываете. Видимо, просто эта тема… Одним словом, я все понимаю и просто прошу вас сэкономить нам время — ведь все равно же мы в конце концов узнаем все, что нас интересует, если не через вас, то каким-то другим путем. Итак, речь идет о небольшой помощи следствию, в котором в каком-то смысле и вы сами заинтересованы, не так ли? Ведь, в конце концов, мы разыскиваем убийцу! Убийцу вашего мужа. Я имею в виду вашего второго мужа, — уточнил Александр.
— Что именно вас интересует, Александр Борисович? — сухо поинтересовалась Елена.
— Расскажите мне, пожалуйста, все о вашем первом муже, Георгии Федоровиче Жаворонкове.
Елена Станиславовна еле заметно улыбнулась, что, наверное, должно было означать: «О! Следствие продвинулось! Уже и фамилию разузнали!»
— Все? — недоверчиво повторила она. — Что значит «все»? Все — это так много. Вряд ли вам интересно, как мы познакомились, как гуляли в обнимку вдоль Москвы-реки и как в первый раз поцеловались. Так что же вас интересует?
— Ну хотя бы основное. Краткие тезисы из автобиографии.
— Ну хорошо… — промолвила Елена Станиславовна, настраиваясь на повествовательный лад. — Мы с Георгием поженились много лет назад. Он был тогда лейтенантом КГБ. Прожили вместе почти тридцать лет. У нас есть общий сын, Виктор. Потом я встретила другого человека и поняла, что именно его искала всю жизнь. История старая как мир, просто миллионы женщин боятся что-то изменить, продолжают тянуть свою лямку. А я не побоялась, поэтому вы и смотрите на меня теперь так иронически. И совершенно напрасно!
— Я? — искренне изумился Турецкий. — Нет, что вы! С какой стати! Да это и не мое вовсе дело. Скажите, а где сейчас ваш первый муж?
— Его нет в живых.
Вот теперь Александр Борисович действительно был поражен.
— Как нет? Он умер? Что же с ним случилось?
— Он покончил с собой. Застрелился из табельного оружия. Георгий… был безусловно очень достойным человеком, я не хочу о нем сказать ни одного дурного слова, но… в нем всегда чувствовалась, как бы это объяснить, какая-то… слабинка. Излишняя чувствительность.
— Его самоубийство было связано с тем, что вы ушли от него? Извините, если я вмешиваюсь не в свое дело, но… я так понял вас, что это именно вы от него ушли.
— Нет, это никак не было связано. По крайней мере, я очень надеюсь, что не было связано. Дело совсем в другом, я же сказала вам, что Георгий был излишне чувствителен — во всяком случае, излишне чувствителен для человека его профессии, — а у него как раз в это время возникли… э-э-э, проблемы на работе.