Менялись языки, менялись люди, народы вырастали, уходили на край земли, смешивались с другими народами. Менялись обычаи и привычки, менялись условия труда, тотемы заменялись богами – владыками стихий, покровителями новых земель, искусств и ремесел. Старые песни забывались и забывались, и только мудрецы-риши учили умерший язык и передавали своим ученикам тексты изначальных сказаний.
Менялись боги, и создавались новые гимны, и новые тексты, но правда о далеких временах лежала в памяти людей: на сотни лет – дословно, на тысячу – приблизительно, и только события, уходящие во тьму тысячелетий, когда и сам язык был другой, таяли, исчезали, превращались в темные, непонятные и страшные сказания…
Но люди ленивы, и они придумали знаки, и они придумали письменность, чтобы не утруждать себя нудным заучиванием. Они доверили слова огромным каменным плитам, но плиты раскалывались, они доверили их высоким колоннам, но колонны падали, они доверили их бронзовым треножникам, но треножники терялись. И тогда они придумали книги, сначала свитки папируса или столбцы бамбуковых дощечек, потом лоскуты шелка, а затем уже и свитки из листков бумаги. С появлением свитков каждый человек мог в любое время обратиться к бесценному опыту предков, прочесть то, что другие учили годами и годами. В книгах тоже была своя магия, но магия другого порядка, гораздо слабее магии темной бесконечной ночи, и треска огня, голоса рассказчика, и его лица, освещенного неровными бликами пламени…
Удивительно, но традиция сказителей не умерла, не исчезла, хотя и была оттеснена книгой на задний план, вытеснена в нижние слои общества, оставлена бедным, трудовым, не любящим перемены, довольным стариной и неспешным течением времени – ” раньше жизнь была лучше, земли хватало всем, когда Ороз-хан впервые пришел в Семиречье, зверь бросался в юрты, а травы было столько, что тысячный табун за неделю едва уходил на два полета стрелы от прежнего места”. Так и старые боги заменялись новыми и изгонялись из дворцов, но по-прежнему жили в убогих хижинах и землянках, среди простых людей, которые не читали книг, а любили, собравшись вместе, послушать сказителя.
Но время брало свое, и книги начинали занимать все больше и больше места в сознании людей. Книги писались в высоких дворцах, им доверяли больше, чем примитивным рассказам, бытующим в среде отсталых, темных и непросвещенных бедняков. И книги несли в себе волю царей, ум мудрецов, силу воинов, богатство купцов. Книги возвысились, в них была записана и воля богов, они стали священны, полезны, важны, ценны, дороги.
Книги были доступны богатым, мудрым и знатным, и тут люди допустили ошибку, которую осознали слишком поздно, и которую уже никогда нельзя было исправить. Они решили, сначала добросовестно заблуждаясь, а потом это заблуждение было узаконено авторитетом царского меча, – что книги – это и есть истина.
Ошибка стала очевидной слишком поздно, но и то лишь для тех немногих, кто смог прочесть огромное количество книг, провести свои собственные наблюдения, сопоставить свой опыт с книжными знаниями. Но и эти немногие мудрецы не спешили громко заявлять об этом своем открытии, так как их головы очень ладно сидели на их шеях, а сильные мира сего больше доверяли своим палачам, чем мудрецам.
Прогресс не стоял на месте, и слабые, голые по пояс ремесленники, работающие в условиях постоянной влажности, с худыми, покрытыми мелкими каплями пота спинами, делали все больше и больше бумаги. На бумагу шли сотни тонн рисовой соломы, тысячи метров полотна, забракованные волокна шелка, невесть сколько старого тряпья и бумаги, уже использованной напрасно. Новые листы высыхали, складывались один на другой, резались, упаковывались в пачки и расходились – сначала по дворцам, потом по кельям монахов, лавкам купцов, кабинетам ученых, спальням аристократов.
Знатные и утонченные, они находили особое удовлетворение в том, чтобы доверить бумаге миг своего удовольствия. Это было не то удовольствие, которое известно и грубой неотесанной деревенщине, а мгновения восторга, рожденного при взгляде на самую обычную часть природы, когда обычная картина, как падение последнего лепестка цветущей вишни, отразившись в душе, объятой думами о краткости и неповторимости каждой секунды бытия, превращалась в строчки рифмованных слов, способных вновь и вновь волновать душу. ”Но услышишь те же слова в устах простолюдина, и становится неприятно” – увы, элитарность не всегда была гарантией высшей красоты, и позднее гениальные поэты, разрывали себе душу, и вмещали в себя весь этот мир, и создавали действительно прекрасные стихи, любимые и знатью, и простым народом. Но это будет потом, потом, потом…
Во времена первых великих династий книги стали уже массовым явлением. Их количество постоянно увеличивалось, каждый грамотный человек мог в принципе написать небольшое сочинение типа: ”Новейшие рассуждения о благе государства в десяти тысячах иероглифов”, ”Записки у изголовья”, ”Деяния династии Нгуэн”, а технология книгоиздательства все совершенствовалась. Свитки сменялись прошитыми листами, рукописи уступали место ксилографии, а ей на смену уже спешил наборный шрифт, фотопечать, но это тоже будет потом, потом, потом…
Но вернемся к тем древним временам, когда Хиэда-но Арэ диктовал Оно Ясумаро тексты древних легенд и преданий, и когда все эти предания уместились всего лишь в трех свитках ”Кодзики”, когда великий император Тэмму сказал:
”Известно мне, что записи об императорах и о делах бывших, которыми владеют многие дома, расходятся с действительностью и в них накопилось немало лжи. Если ошибки не будут исправлены сейчас, то истина останется сокрытой навсегда. В истине – основа государства и оплот государя, и потому следует привести в порядок записи о делах бывших, изгоняя ложь и утверждая истину, дабы она известна стала потомкам”.
Как хороши слова государя, как они правильны, и как не правы другие ”многие дома”, чьи записи о делах минувшего расходятся с ясным и чистым видением императора, но, увы, увы, увы…
Но мы-то знаем, что великий Тэмму пришел к власти после долгой и кровопролитной междоусобицы, и иные ”многие дома” возможно владели более точными знаниями о подлинных делах минувшего, да где те знания теперь, теперь, теперь…
Тэмму был тверд, возможно даже жесток, устанавливая свою монополию правды. Но его деяния меркнут в сравнении с поступком Цинь Ши Хуана, великого объединителя Китая. Ши Хуан смог побороть все царства, он был гениальным стратегом, строителем, законодателем… Или он просто был самым вероломным и безжалостным? Мы никогда не узнаем ответа на этот вопрос. Цинь Ши Хуан без всякого сожаления сжег все исторические книги, за один год ликвидировав всю историю Китая. Были умники, пытавшиеся протестовать, ученые, недовольные массовым сожжением книг… Цинь Ши Хуан заживо закопал их в землю. Память потомков ничего не сохранила о нем, кроме одного: его крайняя жестокость не забылась даже по прошествии десятков веков. Крайняя жестокость, крайняя жестокость, крайняя жестокость…
А что же он делал на самом деле, что он творил, он, древний властелин, чья власть была почти равна власти бога? Мы никогда этого не узнаем…
Тот первый и самый страшный костер стер историю. Это невозможно осознать. Один человек стер века, века, и века… Он стер все. До него в истории Китая — зловещая пустота. Эту пустоту пытались заполнить сразу после его смерти, собирая скудные легенды и сказания народа. Но каков был тот народ! Властелин перемещал миллионы, заставляя одних строить великую стену, других рыть великий канал, третьих строить столицу, невиданную по степени роскоши. Люди миллионами уходили в голую степь, строили и строили стену, всегда не хватало кирпича, они вмуровывали в стену тела умерших, на этих стройках гибли тысячи и тысячи… Даже те, кто выжил во время правления тирана, потеряли связь с родной землей, люди теряли свои корни, перемещались на государственные участки, работали, работали, работали…
Рассказчикам и певцам не было места в империи Цинь Ши Хуана. В цивилизованном мире была утеряна почти вся память многомиллионного народа. Остатки эпоса прошлого сохранились только у соседей, в малых и зависимых племенах. Вся информация, доверенная бумаге, была уничтожена. А запоминать имена правителей, даже собственных предков, в те времена уже не было принято.
Но это крайний пример. Горы могут исчезнуть в один миг, в грохоте и пыли землетрясения, а могут миллионы лет выветриваться ветром и водой, постепенно превращаясь в долины…
В книгах изначально было нечто технологичное, массовое. Письменные сообщения, оторванные от непрерывной устной традиции, стали размножаться в геометрической прогрессии. Уже на заре цивилизации один человек не мог вместить в себя все, что было зафиксировано в книгах. Возникла прямая угроза целостности самосознания. Весьма вероятно было распадение единого потока культуры. Было возможно появление внутри каждого языка нескольких параллельных историй и литератур, не смешивающихся, и существующих независимо друг от друга…
Выход был найден, он был найден легко, и был на удивление простым. Геометрическая прогрессия записей подразумевала, что большая часть их будет уничтожаться. Это уже не зависело от злой воли отдельных людей. В древней Японии литература начиналась с составления изборников. То есть, с выбора. Большая часть письменной информации забывалась уже тогда, тогда, тогда…
В наше время эта тенденция продолжается. Написано уже столько всего, что даже ученые не могут сказать, какие документы отражают реальные события, а какие – нет. Кто начал первую мировую войну? Чеканил ли Митридат золотые монеты? С кем бился Илья Муромец? Почему арийские племена не ассимилировались в Индии? Кто конкретно призвал варягов? Мог ли Д’Артаньян спасти герцога Бэкингемского? Кто стрелял в Линкольна и за что? Чего хотел Мартин Лютер Кинг? Почему убили Кеннеди? Где был в это время Джеймс Бонд?