– Я могу выбирать! Я могу избрать любое развитие событий! Я могу завтра сбежать! Но как я это могу?
Теперь смеется мастер:
– Может быть, будет обстрел. Может быть часовой свалится в люк. Может быть, наш американец вернется с десантниками. Мы в четырех измерениях. Мы не направляем поток от одной из бесконечных вероятностей к другой. Но бывают места, где мы можем скользнуть. Мы можем почувствовать мгновение, в котором перекрещиваются возможные изменения будущего. Когда ты чувствуешь, как одна песчинка времени трется о другую… И вдруг – не одна – а две. Выбрать нужную песчинку и кинуться в нее. Мой мастер называл это “скользнуть”. Скользнуть в щель между песчинками времени.
Это открыли старые мастера боевых искусств. Был один старик, он умел двигаться скользящим шагом. Он скользил, меняя дистанцию, и все его противники спотыкались. Для мастера этого шанса было достаточно.
“Кто из нас сошел с ума?” – Савабэ выходит на середину ямы…
Люк откидывается, повстанец опускает на веревке котелок. “Господи, совсем ребенок. Винтовка больше его”. Веревка раскачивается… Взрыв почти рядом, и сразу – шум вертолета и пулеметные очереди… Только двое успели скользнуть между песчинками времени. “Он слишком напрягся, нельзя так крепко держать.” Савабэ с мастером одновременно дернули за веревку. Солдат падает прямо между ними. Наверху идет настоящий бой. Винтовка со штыком и веревка.
Они весят немногим больше котелка с рисом… Мастер использует и ремень, и брюки того, кто недавно был повстанцем. Голый мальчишка-кхмер кажется понял, что может остаться тут навсегда… Винтовка вылетает вверх, и заклинивается над дырой люка. Мастер не забыл навязать узлов. Злобы не было, но ведь остальные повисли бы все сразу. Мастер нокаутировал каждого в согласии с мерой. Будут лежать одну, две, три, и пять минут. Трое последних не успеют…
Когда они оказались наверху, мастер не дал взять винтовку:
– Пусть вылезут остальные, нас будет труднее искать!
Савабэ видел своими глазами, как китаец уложил четверых. Двое перезаряжали оружие, один стоял спиной, у одного винтовка дала осечку.
– Какой я старик, мне нет и пятидесяти. Будешь в южном Китае, найдешь меня очень легко. Я Чжао. Тун Чжао, вот смотри, татуировка моего клана. Со мной тебе нельзя, племена Шань терпеть не могут японцев. Да, я запомнил, – Савабэ Городзаэмон. Конечно. Увидимся непременно …
Савабэ оставляет штангу, переходит к гантелям. Разведение рук лежа. Мышцы тянутся, напрягаются, в теле появляется божественное тепло. Еще минут двадцать – и можно будет приступать к тренировке.
Поработав на тренажерах, мастер посвежел, выпрямился, стал как будто больше и даже выше ростом.
– Сорэ дакэ дэс! – Достаточно!
Молодые японцы подхватывают сумки с амуницией, и направляются в небольшой спортивный зал. Толстый инструктор снисходительно смотрит на чудаков.
Глава 27
Хаггард в больнице. Чжан Бода дает уроки тайцзицюань, и неожиданно получает в подарок компьютер.
Ужасная боль скрутила несчастного Хаггарда, лишила возможности двигаться, свернула в напряженный комок. Он лежал в позе эмбриона, подтягивая колени к подбородку, старался дышать как можно тише, и слабо постанывал на выдохе. Он не видел, кто перенес его в машину скорой помощи, как его везли через всю Москву, как врачи несколько раз бесцеремонно ощупывали его. Боль застилала сознание спасительным зонтиком, его тело было уже наполовину лишено души.
Хаггард лежал на железной больничной каталке в коридоре приемного отделения больницы имени Косьмы и Дамиана. Рядом с ним лежал избитый хулиганами пожилой сантехник Кондюков. Сантехник был пьян, и злобно дышал на Хаггарда перегаром:
– Слыш, братан! Курить нету? Курить, я говорю, нет? Чего молчишь, братан? Что, сука, сигаретки жалко?
Хаггард автоматически вытащил из кармана насколько смятых баксов и сунул их Кондюкову. Тот вмиг переменил тон:
– Да ты что, братан! Умирать вздумал? Держись! Эй, люди! У вас тут человек умирает!
Из глубин отделения обрисовалась старенькая баба Шура, цыкнула на Кондюкова, и покатила Хаггарда. Несчастный американец действительно был на волосок от смерти. Он не осознавал, как ему кололи палец, чтобы взять кровь, как медсестра снимала его кардиограмму, как санитары придерживали его в рентгеновском кабинете. Он не видел, как рентгентехник вытащил его еще мокрый снимок, и хирург, едва взглянув на влажно блестящую пленку, произнес:
– Прободения нет, пока можно не оперировать, – и легко швырнул кассету со снимком в бак с фиксирующим раствором. Не видел Хаггард и того, как тремя минутами позже, техник наклеил на его снимок бирочку с фамилией “В. И. Кондюков, N 15277”, а его бирочку: “М. Хаггард, N 15278”, наклеил на снимок с изображением грудной клетки с тремя сломанными нижними ребрами, и вывихом правой ключицы. Спустя еще двадцать минут снимки легли на стол врача приемного отделения, и он распорядился:
– Шура, Кондюкова – в первую хирургию, Хаггарда – в травматологию! – и старая санитарка баба Шура, ворча, покатила каталки по указанным направлениям.
Боль отпустила только после того, как медсестра шырнула ему в зад что-то обезболивающее:
– Терпи, иностранец, сейчас тебе перевязку сделаем.
К немалому удивлению Хаггарда, сестра отвела его в гипсовую комнату, и начала умело накладывать гипсовую повязку.
Хаггард хотел было сопротивляться, объяснить, что гипс не нужен, но случайно заглянул сестричке в глаза.
Взгляд этих голубых глаз, преодолев все языковые и культурные барьеры, объяснил ему, что лучше расслабиться, так как гипс все равно будет наложен, а в случае сопротивления ему будет сделан укол аминазина, после которого самые пламенные борцы превращаются в покорных Герасимов.
Хаггард вздохнул и расслабился. Сестра туго стянула ему ребра, перешла к бинтованию плеча, и зафиксировала его руку сбоку от грудной клетки – повязка типа “биплан”. Спать ему пришлось сидя, чтобы не мешать правильному застыванию гипса. Он дремал, и ему снились голубоглазые медсестры, бинтующие Дэвида, и его морских пехотинцев. Дэвид был спеленат как мумия, и клялся, что ничего не знает ни о Хаггарде, не о Ракшасе, не о Великом Драконе. Хаггард слушал его и недоумевал: кто это такие – Ракшас и Великий Дракон?
… Утром на конференции у главного врача случился скандал.
– А я говорю, что это уже не первый случай! – кричал заведующий хирургическим отделением. Да Ломакин специально всех иностранцев к себе кладет. Почуял богатого клиента, тут же сломал ему в приемнике пару ребер, – и к себе. Основное заболевание – перелом! А мы к нему консультантами? Не пойду! Хаггард должен лежать в моем отделении!
Заведующий травмой Ломакин, встал, напрягая могучую грудную клетку:
– Мы из больных баксы не выколачиваем! Они нам сами дают! А ваши люди так отмудохали ночью больного Кондюкова, что его под утро доставили к нам со множественными переломами! Кондюков утверждает, что у него пытались отнять доллары! – Ломакин потряс толстым волосатым пальцем перед очками заведующего хирургией, – Хаггард останется у нас, а вы будете его консультировать. Лечащими врачами будем мы! – Травматолог согнул могучую руку, и ударил кулаком по ладони.
Главный врач хлопнул по столу кучей разбираемых историй:
– Хватит базара! Константин Гермогеныч, – он обратился к белому от возмущения заведующему хирургией, – это недопустимо! Голубчик, ну какие могут быть “боли в эпигастральной области”, когда на снимке ясно виден вывих ключицы! Я на ваши художества закрывать глаза больше не намерен! Теперь о больном Кондюкове. Это не здорово. Из вашего отделения он попадает в травматологию. Где его рентгеновский снимок? Пропал?
Главврач строго оглядел присутствующих. Зав хирургией был уже бледно-зеленого цвета, Ломакин хитро смотрел в пол.
– Так, Константин Гермогеныч напишет объяснительную, Хаггард будет лечится в травматологии, больного Кондюкова дообследовать и лечить тоже в травматологии.
Утром, прогуливаясь по больничному коридору, Хаггард столкнулся с нос к носу с сантехником Кондюковым. Кондюков был загипсован так же, как и Хаггард, с тем лишь небольшим исключением, что гипсовый техник зафиксировал ему в виде крыльев обе руки.
– Братан, покурить не найдется? – обратился Кондюков к Хаггарду.
– Не курю. Что это с вами? – спросил он, с сожалением глядя на Кондюкова.
– Отмечали день Независимости.
– Рановато до четвертого июля, – произнес Хаггард.
– Наш день Независимости. День свободной России, балда! – Кондюков не врубался, что перед ним американец.
– От кого независимость? – Хаггарду было легче, и хотелось поговорить.
– Как от кого? – Кондюков захотел почесать голову, но не смог, – это неважно. На чем-то мы спалились. То ли пиво было несвежее, то ли водка суррогатная, короче проснулся здесь, в постели, со штукой баксов в кулаке. Башка, грудак болят, вздохнуть не могу! Ну и ко мне тут все подкатывают, мол поделись долларами. А я ни в какую. Так они, суки, что придумали. Перевели меня сюда, обе руки загипсовали, сволочи. Теперь для меня все по десять баксов. Поссать, поесть, ну и наоборот… Я тут прикинул, что раньше, чем через месяц, с меня гипс не снимут, – Кондюков сплюнул, и зло прошипел, – Фашисты!
Мэтью охнул и взмолился богу, чтобы тот прислал к нему Екатерину.
Екатерина нашла Хаггарда только после обеда. До ее прихода к Мэтью приходили двое. Первым пришел заведующий травматологией Михаил Ломакин. Он сурово взглянул Хаггарду в глаза, постучал толстым пальцем по гипсу, недоверчиво покачал головой:
– Рука нужна?
– Что? – Хаггард в ужасе округлил глаза.
– Вам нужно лечится. Если лечить неправильно, рука двигаться не будет.
– Что надо делать? – прохрипел Хаггард.