– Знаешь, в самом бедном доме Барселоны на балконе цветы. А у нас – старые лыжи и посеревшие от времени оторванные лет двадцать назад плинтусы. Жильцы раньше думали, что они пригодятся, а потом перестали думать и вовсе забыли про них. Вот они и торчат, «радуют» глаз.
– Люди не всегда рассчитывают на рост благосостояния, поэтому хранят много мусора. Это факт, – ответил ей Сергей Мефодьевич. Как только они оказались в этих дворах, он изменился. Исчезла надменность, на лице было выражение, которое до сих пор Архипова не видела. Выражение недоумения, любопытства и умиления.
– Знаешь, вот там, на склоне, была поликлиника. Обычная такая белая поликлиника. Таких полно и в Москве, и в Питере, и в Обнинске, где я тогда жил. Но эта стояла на склоне горы, в зарослях акации. Весной все было желтым от цветов. И белые стены, зеленая крыша превращали медучреждение в усадьбу, – Колесников рассмеялся сам от такого сравнения, – тогда не было тех высоких жилых домов и перед глазами была река.
– Что же ты здесь делал?
– Я? – вздохнул Сергей Мефодьевич. – Я здесь учился. Повышал квалификацию в академии. И снимал в этом районе квартиру. Нашел недорогую, но самое главное, без соседей. Я всегда любил комфорт, и деньги у меня всегда были. Ребята, с которыми я тогда учился, снимали на двоих, троих. Я решил, что буду жить отдельно. Понятно, меня за это невзлюбили. Ну, во-первых, при деньгах, а во-вторых, не поддерживал компанию. Они же бухали, обрадовались, что в Москву вырвались.
– Но можно было общаться, просто не пить много, – заметила Архипова.
– Все равно, но эти все компании не для меня…
Александра из этого ответа поняла, что дело не выпивке, дело в характере. Невзлюбили Колесникова за гонор, презрение и высокомерие.
– Ты был уже женат?
– Да, да. Жена с дочкой в Обнинске осталась. В тот год урожай огурцов был. У нас же там тоже дача была. Я все рвался поехать помочь, надо было урожай собрать, законсервировать. У нас все строго было. Вернее, как положено. Есть обязанности, есть дела, и их надо сделать.
– Ну, поехал? Помог?
– Нет, не получилось.
– То есть весь этот урожай она сама переработала.
– Да, столько банок, столько банок. Я приехал, увидел, сердце порадовалось.
– А я думала – заболело, оттого что женщина корячилась из-за этих огурцов. Их же можно купить в любое время года. А сколько тех соленых надо? Три раза оливье сделать, в охотку закусить, к картошке. Вас трое было. Вот объясни мне, на фига она так себя гробила?
– Она не гробила. Она выполняла…
– Долг, – перебила его Александра, – не отвечай, а то «за феминизм» опять сцепимся.
– Так нельзя сказать – «сцепимся за феминизм», – усмехнулся Колесников.
– Это шутка, использование диалекта. В данном случае южнорусского.
Сергей Мефодьевич промолчал. Архипова пожалела, что прицепилась к этим огурцам. «Человек приехал вспомнить, а я…» – подумала она и взяла Колесникова под руку.
– Куда нам дальше идти?
– Сейчас, сейчас я соображу, – Колесников вдруг стал топтаться на одном месте, озабоченно крутить головой, оглядываться и наконец рванул куда-то. Оторвавшись от Архиповой, он отбежал в сторону и прокричал:
– Вот сюда, это и есть улица Высокая, нам сюда!
Александра сделала вид, что ничего не произошло, что мужчина не отскочил от нее как ошпаренный, как только она дотронулась до него.
– Пойдем, конечно, – сказала она как ни в чем не бывало и заметила: – Как все-таки хороша в городе пересеченная местность.
– Чрезвычайно, – с горячностью ответил Колесников, – это так здорово, так красиво!
Они прошли вверх по улице – хотя, казалось, это была настоящая гора. Архипова даже запыхалась, когда они оказались в самой верхней точке.
– Вот, смотри: видишь крышу этого дома? – он указал на девятиэтажку из кирпича.
– Вижу.
– В этом доме я жил. Ходил в магазины, они тоже внизу. Меня все знали и предлагали свежие продукты. Там хорошие женщины работали.
– Повезло, – хмыкнула Архипова.
– А вот это стоянка автомобильная. Тут я свою машину ставил. Сторожем был Коля, мужик откуда-то из-под Курска. Смешной. Суетливый, толком ни в чем не разберется, но уже спешит сделать.
– Бывает так, – кивнула Архипова.
Колесников ее удивлял. Сейчас в нем не чувствовалось высокомерия, он не оттопыривал губу, а за голубоватыми стеклами очков не сверкал ледяной взгляд.
– Я приходил на стоянку рано утром, чистил снег или протирал стекла от пыли, разговаривал с Колей. Потом другие приходили, мы перебрасывались парой слов, я садился и ехал.
– Подожди, так ты на машине приехал из Обнинска?
– Да, на машине. Но я же не мог по Москве пешком или на метро. Я люблю комфорт.
– Молодец, уважаю, – искренне сказал Архипова.
Сергей Мефодьевич благодарно улыбнулся. Архиповой стало его жалко – за все время пребывания в Москве она только и делала, что цеплялась к нему.
– Вот, видишь, стоянка и сейчас есть, только облагороженная, асфальт, домик для охраны, прожектора. Даже скамеечки. Знаешь, я однажды видел, как ворона играла с крышкой от пивной бутылки. Такой металлической. Она брала в клюв ее и кидала на дорогу. А дорога под углом, крышка катится… ворона с ветки слетает и пытается поймать эту крышечку. Я долго наблюдал за ней. Смешная такая.
– Они умницы, – рассмеялась Архипова, представив такую ворону.
– Ну вот, а приезжал я в одно и то же время. Старался. И тоже не спешил. Разговаривал, машины обсуждал. Не торопился домой. А потом, уже ближе к вечеру, приезжала ОНА.
Архипова сразу поняла, что ОНА – это именно ОНА. Все буквы в этом слове большие.
– Ты любил ее?
– Наверное. Да, любил.
– И ты ее помнишь до сих пор.
– Помню? Помню. Я помню то время. Так лучше сказать. Хорошее время было. Я мог тогда что-то изменить. Чувствовал, что могу изменить.
– Почему не изменил?
– Дочь, жена.
– А она?
– Она? Она была замужем.
– Разве это преграда? Если любовь.
– А как это узнать? Как узнать? И страшно совершить ошибку.
– Как вы познакомились?
Колесников не ответил. Он огляделся, вздохнул и предложил:
– Давай сядем на скамейку? Просто передохнем.
– Конечно, – согласилась Архипова.
Она понимала, что он не устал. Колесникову просто хотелось побыть здесь подольше. А еще ему давно хотелось поделиться этой историей, и выбор пал на нее. «Нашел с кем о старой любви разговаривать?! Со мной! С женщиной, за которой ухаживаешь! – хмыкнула про себя Архипова. – “Ухаживать” – слово противное. Какое оно имеет отношение к любви?! Никакого! Зато очень верно характеризует наши отношения. Ухаживать – от слова “уход”. Кормить, поить, учить…»
– Что это ты? – насупился Колесников. – Понимаю, чужие воспоминания неинтересны, глупы и смешны.
– Нет, я о другом думала. Я думала о том, что, если бы ты меня сюда не привез, я бы так и не узнала, что такие места в Москве есть. Высокий берег, река, индустриальный пейзаж. Причем какой! ЗИЛ – это ЗИЛ. А еще здесь эпоха запечатлелась в архитектуре. Как и положено. Вот эти дома, – Архипова указала на четырехэтажные серые дома с балкончиками, – тридцатые годы. Деревянные, но оштукатуренные. Для рабочих такие строили. А во дворе остатки фонтана. И постамент. Тут гипсовый пионер стоял.
– Да уж наверняка, – рассмеялся Колесников и добавил: – Представляешь, а я эти дома даже не замечал. Ходил мимо, ездил мимо…
– Ты другим был занят.
– Да, другим, – вздохнул Сергей Мефодьевич.
Они устроились в тени. Архипова с блаженством сбросила свои босоножки – на ступнях был песок. Она отряхнула ладонью ноги и оглянулась – песок был везде. Не глинистая московская земля, а песок – мелкий и светлый. Еще здесь росли сосны, а под ними трава: не городская, культурная, а деревенская. Та, которую называют «травушка-муравушка». Всегда прохладная и шелковистая.
– Да, просто прекрасно, – проговорила Александра, откинулась назад и прикрыла глаза, – подремлю.
– Давай, – Колесников вдохнул летний воздух, – ты слышишь, какая здесь тишина? Словно мы с тобой на окраине.
– Когда-то здесь и была окраина, – пробормотала Архипова.
Колесников не ответил. Он сидел и смотрел на высокий кирпичный дом. В этом доме жила ОНА. На реке загудел прогулочный теплоход, просигналила машина, и Сергею Мефодьевичу показалось, что он вернулся в прошлое.
…Он ее заметил давно. Ей было лет сорок. Светлые волосы, крупные черты лица, иногда она носила очки. Походка у нее была легкая, фигура красивая – узкие бедра, большая грудь и длинные ноги. Чуть портила все небольшая сутулость. Но женщина была энергичной, подвижной, улыбчивой, и недостатки в глаза не бросались. Колесников обратил на нее внимание сразу, но предпочитал держаться в тени. В отличие от других обитателей стоянки, не заговаривал, не шутил, не давал автомобильных советов, не предлагал помощь. Машина у нее была приметная – широкая, распластанная «американка» синего цвета. Сергей не видел таких машин ни в Москве, ни тем более в своем Обнинске. «Странная она, – наблюдал Сергей Мефодьевич, – для замужней вольно себя ведет. Для одинокой – скромно. Не старается понравиться, не вешается на шею, не пытается устроить судьбу, так сказать».
В один из дней Колесников подошел к сторожу стоянки Коле.
После пары-тройки незначащих фраз Сергей небрежно обронил:
– Чем люди думают, когда покупают такие машины?! Это же на одни запчасти разорение. А еще ТО, страховка…
– А, эта? Это «Додж», на нем Софья ездит. Ну, могу сказать, справляется. Машина всегда чистая, если вдруг царапина, то сразу в сервис. Она, думаю, прилично зарабатывает.
– Откуда ты знаешь?
– Ну, я тут на этом месте психологом стал, – горделиво сказал Коля, – вся жизнь людей на твоих глазах проходит. А машина человека, считай, его дом. Его квартира. Одного взгляда достаточно, чтобы выводы сделать.
– Это как? – Колесникову были неинтересны умозаключения сторожа, но была надежда побольше узнать об этой Софье.