[510]. Далее появляются более обстоятельные сведения: например, в 1760 году Малкольм Флеминг описал пациента, весившего 291 фунт (130–140 кг)[511], который благодаря лечению мочегонными средствами и мягкой водой за месяц сбросил 28 фунтов (около 14 кг). Эти меры, конечно, весьма окказиональны, и к тому же не принималась во внимание общепринятая постепенность потери веса. Важнее и показательнее идея Бюффона, высказанная им в 1777 году в дополнение к его «Естественной истории»: он предположил наличие цифровой зависимости между телосложением и весом. Бюффон не подтверждает распространившейся практики взвешивания, но использует связь, долгое время считавшуюся само собой разумеющейся, но не просчитанную: полнота человека высокого роста не то же самое, что полнота человека невысокого, вес великана и вес карлика — разные вещи. Он выдвигает совершенно оригинальную мысль: вес может оказаться «нормальным» или «избыточным» в том случае, если сравнивать между собой людей одного роста. Новизна идеи заключается в появлении различных стадий полноты при одном и том же росте: промежуточная фаза, фаза недостаточного веса, фаза избыточного веса. Новшество также состоит в стремлении дать этому название. Бюффон фиксирует четыре степени полноты и приводит лишь один пример: вес мужчины ростом 5 футов 6 дюймов (181 см) должен быть в пределах 160–180 фунтов (80–90 кг). Если он весит 200 фунтов (100 кг), он «толстый», если весит 230 фунтов (115 кг), он «очень толстый», а если его вес 250 фунтов (125 кг) и выше — то «слишком толстый»[512]. Впервые появляются «статистические» цифры, потому что представляют собой «средние» значения, даже несмотря на то, что Бюффон не приводит своих расчетов. Иначе говоря, это совершенно новый подход к изучению проблемы, пусть пока и мало применяемый.
Тогда же возникают схожие вопросы. Босье де Соваж, например, задумывается о пропорциях: сколько должен весить жир в зависимости от массы тела? Анатом из Монпелье приводит ответ в цифрах: «Изучая тела умеренно толстых субъектов, я обнаружил, что вес жира в них составляет половину веса всего тела»[513], а Тенон пробует определить «максимальный», «минимальный» и «средний» вес жителей Пасси, где у парижского врача есть «имение». Его план весьма конкретен: он собирается взвесить шестьдесят мужчин и столько же женщин в возрасте от 25 до 40 лет. Результат таков: максимальный вес для мужчин составил 83,307 кг, минимальный — 51,398 кг, средний — 74,038 кг; для женщин максимальный вес составил 74,038 кг, минимальный — 36,805 кг, средний — 54,916 кг[514]. Указаний на соотношение веса и роста нет. Зато исследованы средние и крайние цифры, различия между мужчинами и женщинами также уточнены. Культура эпохи Просвещения проявляет интерес к среднему состоянию тел.
Остановимся на этих цифрах — сначала на тех, что получены Теноном. Они вызывают почти антропологическое любопытство: вес характеризует «физическое состояние» населения, пренебрегая «излишней» худобой или «излишней» полнотой. Зато в этих расчетах виден спектр величин — самые большие и самые малые, к которым можно отнести ту или иную группу населения. Цифры, полученные Бюффоном, другие, они носят более программный характер, более «современны». Они характеризуют каждого отдельного человека, создают шкалу: устанавливается индивидуальная градация веса, минимальный и максимальный уровень массы тела по отношению к средней, свойственной данному росту. К тому же благодаря полученным результатам можно создать таблицу и распределить представителей населения по группам в зависимости от веса — от «наименьших» к «наибольшим». Бюффон мыслит о населении в целом и определяет долю толстых и худых внутри определенной группы людей. Конечно, эти таблицы в большей степени гипотетические, они касаются только одного роста (5 футов 6 дюймов)[515], их применение было крайне ограниченным, но они представляют собой новый взгляд на физическое состояние общества. В статье «Вероятность», которую Бюффон написал для «Эниклопедии», раскрывается смысл этих вычислений, создается новый образ государственного управления: собираются самые разные данные о темпераментах, возрастах, размерах, болезнях, чтобы «зафиксировать в долгосрочном периоде события, происходящие тем или иным образом»[516]. Знания о физическом состоянии общества начинают служить централизованному государству. Расчеты Бюффона остаются умозрительными, но тем не менее представляют собой первые робкие попытки создания некой градации толстяков.
На фоне этой новой чувствительности к различным стадиям полноты возникают литературные эквиваленты. В середине века Мариво, например, ловко комбинирует внешность и слова персонажей, их движения и жесты создают зримый «образ» полноты, которой «на самом деле» нет, обыгрывается пограничное состояние и «излишки»:
Я увидел дородную женщину среднего роста, обладательницу бюста чудовищных размеров, подобного которому мне еще не приходилось видеть. <…> В ее движениях не чувствовалось той неповоротливости, какая бывает у тучных женщин; ни полнота, ни огромный бюст ничуть не затрудняли ее; вся эта масса двигалась с энергией, заменявшей легкость. Прибавьте здоровый и приятный цвет лица, присущий только людям могучего сложения, даже если они уже порядком утомлены жизнью[517],[518].
Движения и живость исправляют здесь спонтанный образ полноты, добавляя нюансов, выявляя различные ее степени. Такова была манера Мариво выявлять скрытые различия и любой ценой обозначать пороги. Он использует здесь также языковые средства, играет парадоксами, изучает границы с убежденностью, какой в текстах предыдущего века не встречалось. Аналогичные вещи находим в другом описании Мариво, где он исчерпывающим образом использует двойной смысл слов, чтобы как можно точнее описать «крайности» внешности:
Даме было примерно пятьдесят лет, может быть, шестьдесят, и она была полновата. <…> В ней еще осталась некоторая грация: это были зрелые прелести, но не увядшие, исчезающие, но еще не исчезнувшие. <…> Вся ее ошибка заключалась в том, что платье ее чересчур обтягивало[519].
Цель подобных описаний — бросить вызов языку, разнообразить его, не бояться оттенков, даже навязывать их: выйти за пределы обозначений, принятых в классическом языке, ограничивавшихся эпитетами «дородный», «пухленький», «жирненький», «кругленький»[520].
На гравюрах эпохи Просвещения еще отчетливее новое требование, предъявляемое к художнику, — изображать различные степени и типы полноты. Взгляд физиономиста улавливает «стадии» ожирения, на иллюстрациях сопоставляются фигуры толстых людей, мы видим отяжелевший подбородок или заплывшую шею, намечающиеся «мешки» под глазами, обвисшие щеки[521]. Голова клонится под нарастающей тяжестью плоти. В мельчайших подробностях изображаются разные фазы полноты, чего прежде в рисунках не было. Каспар Лафатер приблизительно в 1780 году обращает внимание на то, как важно, описывая индивидуальные черты человека, изображать его фигуру в целом — «позы, походку, осанку»[522], а не только лицо. Отсюда интерес к силуэту, к разнообразным отклонениям от нормы. Кажется, рисунок здесь говорит больше, чем слова. Впервые на картинах появляются нюансы, оттенки, о которых, как мы видели, писал Мариво и которые Бюффон пытался выразить в числах. Взгляд определенно стал острее.
В конце XVIII века художник Даниель Ходовецкий, иллюструя сочинение Лафатера о физиономике, создал серию портретов военных по одному шаблону. Фигура генерала с выступающим животом противопоставляется подтянутому офицеру и отощавшему солдату. Портреты представителей духовенства, выполненные для той же серии, демонстрируют, что чем выше занимаемый пост церковного иерарха, тем объемнее его фигура[523]. Замысел Даниеля Ходовецкого носит ярко выраженный физиономический характер: он стремится «изучить» стати человека, как раньше на протяжении долгого времени «изучалось» лицо, интерпретирует позы и осанку в качестве персональных или моральных признаков. Исследование тяжелой плоти, ранее ограничивавшееся изображениями Силенов и Вакхов[524], отныне сосредоточивается на ее разнообразии и стадиях.
Первый нюанс в том, что канонический образ толстяков больше не ограничивается округлостями. Избыточная полнота передается не только при помощи нагромождения сфер, как это в основном было до сих пор. Как раз тогда теоретики карикатуры Уильям Хогарт и Фрэнсис Гроуз[525] внесли вклад в закрепление разнообразия. Используемый карикатуристом принцип искажения, манера делать нечто особенным при помощи «деформации» проявляется в полную силу.
Переосмысляются особенности личности, выделяется ее специфическая черта, акцентируется до крайней степени, доводится до смешного. Важно также подчеркнуть индивидуальность изображаемого. Карикатура этому способствует. Для более систематического исследования и сатирического изображения разнообразия полноты в конце XVIII века «юмористическое искусство постепенно освобождается от принуждений»[526]