[861]. В мире техники оценка массы тела постепенно становится общим местом.
Меняется образ жизни, и это вызывает появление новых нюансов. В конце XIX века внимание к состоянию тела и контролю веса усиливается во всех сферах деятельности: это касается досуга и интимной жизни, моды и ухода за собой. Ожирение воспринимается как нечто отталкивающее и безобразное. Борьба с ним ведется все интенсивнее.
Уже в последние десятилетия XIX века взвешивание становится нормой. Альбер Мийо в 1887 году упоминает даму, приехавшую «на воды», которая постоянно взбиралась на весы с встроенной шкалой со стрелкой. Процесс взвешивания стал стандартным, оборудование упростилось: механизм находился в деревянном футляре, шкала со стрелкой и цифрами — на уровне глаз. Популярность взвешивания росла: упомянутая Альбером Мийо курортница «постоянно взвешивалась и сообщала всем, кто соглашался ее слушать, что за неделю она теряет 10–12 фунтов [5–6 кг]»[862]. Это занятие комментируется и обсуждается. Аналогичную сцену описывает Ги де Мопассан — его персонаж подсчитывает свой вес с точностью до грамма[863]. Похожую историю находим в журнале La Vie parisienne (1896). Некая кокетка ежедневно взвешивается: «Она начинает свой день со взвешивания на самых простых весах»[864]. Наконец, Золя на вопрос корреспондента иллюстрированного журнала Printemps цифрами описывает «выдающийся» эффект от диеты, начав которую при весе 95 кг он за 10 дней потерял 8 фунтов (4 кг), за 3 месяца — 45 фунтов (23,5 кг)[865]. Вывод однозначен: взвешиванию придается большое значение, вес измеряется в килограммах, учитывается продолжительность процесса похудения.
В качестве подтверждения того, что взвешивание прижилось и устоялось, можно упомянуть призывные комиссии, которые начиная с 1870-х годов все чаще используют весы и таблицы[866]. Показательна гравюра из еженедельника Illustré national (1901), тоже подтверждающая широкое распространение взвешивания, которое сталкивается с некоторым сопротивлением со стороны простого народа: изображение высмеивает деревенского мужлана, желающего взвеситься «в три приема»[867], «тремя частями», потому что весы показались ему слишком маленькими. А вот еще одна гравюра из того же издания: некий путешественник, впервые воспользовавшийся платными весами, которые в начале XX века начали устанавливать на вокзалах, внезапно пришел в ужас, увидев, сколько он весит, а потом обнаружил, что на весах лежит его багаж[868]. Те, кто не подозревал о существовании взвешивания, неизменно вызывали веселье окружающих.
Появляется большое разнообразие напольных весов. «Домашние весы»[869], например, в самом начале XX века рекламируются в журнале Archives générales de médecine, а словарь Эмиля Бриссо и Адольфа Пинара в те же годы предлагает установить весы в спальне человека, страдающего ожирением, чтобы было удобнее регистрировать его «кривую веса»[870].
Постепенно практика взвешивания набирает обороты. В 1883 году Жюль Верн написал роман «Упрямец Керабан». Бруно, слуга голландского торговца Ван Миттена, один из персонажей романа, очень переживает из-за невозможности взвеситься. Он хочет узнать, насколько похудел вследствие изматывающего путешествия по Грузии. В «северных» деревнях нет никаких весов — в Грузии, в отличие от западных стран, пока не принято взвешиваться. Единственный выход — весы, на которых взвешивают грузы в морском порту Поти[871]. Поиск весов становится важным эпизодом романа и описывается во всех подробностях.
Еще один признак того, что взвешивание в конце XIX века становится обычным делом, — большое разнообразие таблиц соответствия роста и веса. Вес, который должен соответствовать данному росту, просчитан обстоятельно и является предшественником современного индекса массы тела (ИМТ)[872]. В 1860–1880 годах Уильям Бантинг и Луи-Александр де Сен-Жермен к шкале и статистическому аппарату, разработанным Кетле в 1835 году, добавили свою шкалу[873]. Сен-Жермен даже утверждает, что их шкалой удобнее пользоваться: вес в фунтах должен соответствовать росту в сантиметрах. Человек ростом 1,68 м считается «нормальным», если весит 168 фунтов, то есть около 80 кг[874]. Эта цифра сразу же была оспорена Адриеном Прустом и Альбером Матье в их работе «Гигиена страдающего ожирением». Эти ученые считали более правильной методику Кетле: с их точки зрения, вес, выраженный в килограммах, должен соответствовать росту в сантиметрах минус 100[875]. Вывод совершенно иной: согласно их расчетам, нормальный для человека ростом 1,68 м вес — 68 кг. Такой подход к проблеме носит не столько «эстетический», сколько медицинский характер.
Трудность заключается в значительной разнице этих цифр. В 1880-х годах «нормальный» вес варьируется в зависимости от выбранной шкалы. Один и тот же рост — например, 1,68 м — по шкале Кетле будет соответствовать весу 63,5 кг, а по шкале Сен-Жермена — 84 кг.
Эти различия проявляются и в повседневной жизни. Лиза, торговка свининой из романа Эмиля Золя «Чрево Парижа» (1878), — женщина с полным, но крепким телом, «сильная», но «нормальная», «занимавшая своей особой всю ширину дверного проема, однако была не чрезмерно полной»[876],[877], обладала «чудесной свежестью»[878] и «телом, отличавшимся прозрачной белизной и тонкой розовой кожей, как у людей, живущих постоянно среди обилия жиров и сырого мяса»[879], легкой, стремительной походкой, несмотря на «непомерно пышную грудь»[880]. Так вот, эта «красавица Лиза», как ее называл весь рынок, сильно отличалась от другой женщины, тоже «нормальной» и «красивой», тоже «притягивающей взгляды», присутствовавшей в те же годы на страницах журнала Monde élégant. Та была стройнее и подвижнее, и ее «стрекозиное»[881] изящество, как предполагалось, должно было наводить на мысли об утонченности тела. С одной стороны — представительница народа, с другой — дама из высшего света, и, надо полагать, порог полноты в этих случаях разный. На этих женщин смотрят с разных точек зрения, шкалы и таблицы здесь ни при чем.
Конечно, несмотря на различия, здесь есть нечто общее. В обоих случаях наличие излишней полноты определяется по одному и тому же признаку — потере «гибкости стана»[882], пусть этот стан и оценивается с разных точек зрения. Это фундаментальный принцип. Главенствующий критерий оценки — «стройность» талии, остальные части тела не имеют такого значения. Тонкая талия настолько важна, что на ней одной может сфокусироваться вся ностальгия по красоте: «А какая у нее была когда-то тонкая талия…»[883],[884] Стройность талии создает привлекательность рыночной красавицы, описанной Золя, которая казалась «сильной», но на самом деле таковой не была: у «прекрасной нормандки» «мощное тело богини»[885], округлые руки, «красивая» «подвижная» талия, «развевающиеся юбки»[886], «огромная»[887] грудь.
Во второй половине XIX века все озабочены похудением, в первую очередь это касается женской фигуры. Модные журналы оказывают на читательниц давление, в статьях звучат истерика, тревога и ужас: «Полнота! Это же кошмар каждой женщины»[888]. Не отстают и модистки — в их речах больше, чем раньше, стройность ассоциируется с молодостью, они все время клянутся, что благодаря их узким платьям и накидкам клиентки «будут выглядеть стройнее и моложе»[889]. Лиза из романа Золя «так затягивается в корсет, что дышать невмоготу»[890], и критика ее соперниц совершенно понятна: если она так «затягивается», говорят они, «значит, она в раздетом виде ужасна»[891]. Эти подозрения заходят все дальше. Намеки на скрытые недостатки повторяются, как если бы одежда больше не должна прятать особенности фигуры. В романах и на картинах полно аллюзий на корсеты — «открытые» и «закрытые». В письмах, мемуарах, рассказах постоянно упоминается нечто скрываемое. На гравюрах Анри Буте, названных попросту «Вокруг дам», изображено множество «обычных» женщин, нижнее белье которых наводит на мысли об их истинных размерах[892], что говорит о серьезных изменениях в культуре и современном мире.
Меняются и значения слов: например, термин «дородность» приобретает совершенно новый смысл. В Академическом словаре 1884 года слово