— Эй, люди, пошевеливайтесь! Сегодня вечером прибывает бабушка Бефана[33]!
Глава X
Либеро родился, когда Метелло и Эрсилия уже переселились из Сан-Фредиано в район Санта-Кроче, на виа делл Уливо. Они жили в квартирке из двух комнат и кухни, на втором этаже, над каретным сараем конторы дилижансов, обслуживающей линии Грассина и Импрунета.
Весной звон бубенцов, украшавших лошадиную сбрую, подзывал Эрсилию к окну. Она появлялась между двумя горшками герани, держа на руках ребенка. Внизу всегда толпились крестьянки, привозившие из деревни корзины яиц, и можно было сэкономить, купив у них полдюжины по дешевке. Империал дилижанса доходил почти до подоконника: поворачивая ручку тормоза, кучер приветствовал Эрсилию. Дом напротив стоял весь залитый солнцем. Каждое утро казалось праздником. Метелло работал то в районе Кампо ди Марте, то на стройке одного из новых цехов литейного завода в Пиньоне. Мысли Эрсилии всегда были с мужем, и весь день она ждала, когда он вернется с работы. Появились у нее и новые друзья, жившие на третьем и четвертом этажах того же дома. Она сдружилась с женой мастера мозаичных работ, совсем молоденькой и очень разговорчивой женщиной.
— Синьора Салани!
— Что, милая?
— Подумать только, вы так молоды, а уже столько пережили!
Поначалу им приходилось трудно, но вот они уже почти три года вместе, три года, полных взаимной любви и экономии на каждом чентезимо! А казалось, только вчера Метелло ждал ее у больницы, не известив заранее о своем приезде, Теперь ребенку был год и восемь месяцев, у него давно прорезались зубки, его уже отняли от груди и он начинал говорить. Поскольку Либеро был похож на мать — у него были ее глаза, ее нос, — он чем-то напоминал деда Куинто И если существует на свете счастье, Эрсилия была счастлива.
— Иногда, поверите ли, мне кажется, что всего того, о чем я вам сейчас рассказываю, вовсе и не было.
Это как вода в Арно, не правда ли? Сейчас апрель, цветет герань, река течет спокойная и зеленая, снова появились на ней лодочники, а в предместье Сан-Якопо ремесленники широко распахивают двери мастерских. И даже как-то трудно представить себе дни наводнения, когда весь город был охвачен тревогой, потому что с быков Понте Веккьо снесло сигнальные знаки и в Портиччола поднявшаяся вода залила верхние ступени набережной.
Три года прошли, как один миг. Обосновавшись на виа дель Леоне в Сан-Фредиано, Метелло сразу же нашел друзей. Это были Аннита и Джаннотто Джеминьяни. Джаннотто тоже только недавно вернулся из ссылки с, Липарских островов. «Где же мы с вами встречались?» — спросила Аннита у Метелло. Сначала он решил, что она сказала это просто так, к слову, но потом, порывшись в памяти, они вместе припомнили, как однажды вечером, в девяносто четвертом или девяносто пятом году, во время волнений, они столкнулись у выхода с фабрики, и он попытался назначить ей свидание. Нечего и говорить, что она отказалась, и теперь они оба смеялись каждый раз, когда заходила об этом речь. Метелло и Джаннотто стали неразлучными друзьями: у них была одна специальность и одинаковый образ мыслей. Правда, работали они у разных подрядчиков, но это было просто случайностью.
На крещенье за обедом Метелло сказал Эрсилии:
— Подумать только, что я когда-то встречался с твоей подругой Аннитой!
И Эрсилия поняла, что, хотя Метелло хороший, порядочный, честный человек, ему все же не чуждо тщеславие. Но это вовсе не огорчило ее; Метелло был теперь ее мужем, и она любила его. Любила так же, как и три года назад.
Им повезло, инженер Бадолати снова принял Метелло к себе на работу, а каменщики сейчас не простаивали. Они строили то мельницы, то дома для железнодорожников, то новые цеха литейного завода. Иной раз по субботам Метелло приносил домой до двадцати пяти лир. И когда стало ясно, что у них будет ребенок, Метелло заставил Эрсилию бросить работу в больнице: хватит и его заработка, было бы здоровье. Нужно только умело хозяйничать и не забывать, как они начинали на голом месте. В часы досуга, сидя с ребенком на солнышке, Эрсилия плела соломку для шляп, и иногда за месяц ей удавалось заработать пять лир. Тогда она без особого труда могла уплатить очередной взнос синьоре Лорене, ростовщице с Камальдоли.
Брать деньги у ростовщицы сначала пришлось, чтобы снять квартиру и обзавестись хозяйством, потом при рождении Либеро и, наконец, чтобы купить кой-какую обстановку. Теперь помимо комода у них был шкаф, лампа с абажуром и умывальник. Но в этот последний раз Эрсилия заняла деньги вопреки желанию Метелло, и их долг снова вырос до первоначальных размеров.
— А если не занимать, то с нашими заработками ничего не купишь.
— И большие проценты дерет с вас эта ростовщица?
Район, где они теперь жили и где их окружали люди, пожалуй, чуть поприличней, по сути дела был тем же Сан-Фредиано. Между соседями секретов не было. Когда в первое время Метелло еще находился под надзором полиции, это ни у кого не вызывало неприязни.
— Ведь он сидел из-за политики.
— У меня в этом деле тоже есть кой-какой опыт, — говорила жена мастера мозаичных работ. — Мой дядя… Ах, сколько слез пришлось из-за него пролить бедной мамочке!
Нетрудно было понять, что дядя этот для нее ровным счетом ничего не значил и что она просто была пустоватой девчонкой, любившей почесать язык. Но Эрсилия тоже была не прочь поболтать, и теперь, когда она покинула родное Сан-Фредиано, ей пришлось заводить новые знакомства с теми, кого она встречала на лестничных площадках или переговаривалась из окна в окно. Поэтому вскоре Ида Ломбарди, хоть она и была моложе и только недавно вышла замуж, сделалась ее подругой. Они ходили друг к другу в гости, а однажды в воскресенье вместе с мужьями отправились на утреннее представление в театр Пальяно смотреть балет «Эксельсиор»[34]. После картины, в которой превозносилось сооружение Симплонского туннеля, Метелло аплодировал без устали, «словно ему за это заплатили», и заразил своим энтузиазмом не только галерку, где они сидели, но даже партер и ложи. Он не отбил себе рук лишь благодаря мозолям.
— Это все его убеждения, — поверяла Иде свои мысли Эрсилия. — Такие люди, как Метелло, не были бы сами собой, если б вели себя иначе. Меня приучил к этому еще мой отец. Метелло даже намного сдержаннее, чем папа. Он социалист, а не анархист. Ах, да! Ведь вы в таких вещах не разбираетесь! А нам из-за этого пришлось покинуть Сан-Фредиано: Метелло сразу обзавелся там друзьями, а полицейский комиссар запретил ему встречаться с ними. Особенно с Джаннотто. Они оба каменщики и познакомились в тюрьме. А я с женой Джаннотто — Аннитой — дружу с детства! В конце концов получилось так, что по вечерам мы должны были сидеть дома, как куры на насесте. Метелло не хотел, чтобы у полиции был повод придираться к нам. Он решил как можно скорее выйти из-под надзора. А это зависит от хорошего поведения и прежде всего от отзыва, который даст в квестуру полицейский комиссар. Он же без конца твердил Метелло: «Почему ты не переедешь отсюда, Салани? Ты ведь даже родился не в Сан-Фредиано! Переселись в другой район, порви со своими друзьями — сам знаешь с какими, — для меня это будет такое облегчение!» С друзьями, конечно, порывать нельзя, а на другую квартиру переехать можно. Ну а поскольку все равно рано или поздно нам надо было перебраться от матери, чтобы избавить ее от хлопот, да и ребенок вот-вот должен был родиться, мы и решились…
Ида вздыхала. Она теперь стала подругой Эрсилии и поэтому время от времени должна была выражать ей свое сочувствие.
— Это все верно, — рассудительно говорила она. — Но вольно ж было синьору Метелло лишать себя удостоверения о благонадежности! Такой приличный человек, как он, — вы ведь его не ревнуете? — такой приличный, что по воскресеньям даже не похож на каменщика.
— Не вздумайте говорить ему этого! Он так гордится своей профессией! А кроме того, знаете, как это бывает с такими людьми?.. Убеждение в том, что все равны, что каждый имеет право на труд и на то, чтобы его не эксплуатировали, — уж если войдет в кровь, то становится их второй натурой! И потом разве это не то же самое, что говорит нам священник, когда читает евангелие?
Ида широко раскрывала большие черные глаза. Волосы у нее были такие же темные, как у Эрсилии. Выйдя замуж за хорошего мастера, Ида теперь командовала им, как хотела, несмотря на то, что была моложе его почти на пятнадцать лет. В Сан-Фредиано редко случалось, чтобы муж находился под башмаком своей жены.
Раз в неделю Эрсилия посещала родные места, чтобы проведать мать, которая ни за что не хотела покидать свою улицу: «Я много ходила в своей жизни, — говорила она, — но перейти через Арно для меня всегда было целым событием». Она по-прежнему плела сиденья для стульев и сторожила квартиру в ожидании сына, который несколько месяцев назад уехал отбывать военную службу. Эрсилия писала ему под диктовку матери и посылала то шесть, то десять сольдо, а иной раз и лиру, что зачастую составляло почти половину ее собственного заработка. Как будто он был в ссылке, точь-в-точь!
Потом шла к Анните, к Лидии Мартини, оставшейся вдовой после смерти Пизакане, отдавала деньги ростовщице. И так она обходила всех своих знакомых и узнавала то печальные, то радостные новости. Токарь Фьораванти умер в ссылке на острове Лампедуза. Сообщение об амнистии, по которой ему сбавили десять лет из тринадцати, пришло слишком поздно: артрит опередил его. И вот уже год, как умерла Миранда, умерла совсем не так, как ей хотелось бы. Она мечтала о баррикадах, у ее изголовья вместо иконы висел портрет Красной Парижской Девы[35], а умерла от родов в больнице, произведя на свет двойню. Роды были тяжелые (говорили, что врачи ее всю искромсали), а потом началось заражение. Гвидо Чаппи дал близнецам свое имя и платил за них кормилице.