конструированные элитой советские имперские стереотипы получили массовое распространение и приобрели значимость в качестве электорального фактора, их стали активно эксплуатировать влиятельные силы, при этом не только в политических целях. Растущая в массовом сознании идеализация советской эпохи привлекла внимание бизнеса, который стал активно использовать ее в коммерческих интересах. Например, корпорация «Балтика» решила возродить советский брэнд – пиво «Ленинградское» с этикеткой, которая была в советское время, диски с записями советских песен расходятся миллионными тиражами, рекламными плакатами «Наша родина – СССР» (реклама одной из радиостанций) заклеены вагоны московского метрополитена. Политическая и коммерческая эксплуатация советской ностальгии еще больше ее усилила.
Постараюсь обосновать свой тезис о «навязанном возрождении советских стереотипов», опираясь на материалы тех же исследований ВЦИОМ, которые использует мой коллега и друг Л. Гудков [72] .
Навязанные традиции
Элиты не только «производят идеи», но и распространяют их. Так было и в конце 1980-х – начале 1990-х годов, когда основным выразителем идей перестройки, модернизации России был весьма узкий слой российского общества. В основном это были жители крупнейших городов бывшего СССР, преимущественно из среды гуманитарной интеллигенции. Этот слой в советское время испытывал растущую неудовлетворенность и дискомфорт от бюрократического характера организации всей социальной и повседневной жизни, поэтому, когда представилась возможность, он и сформировал идеи перестройки как одной из форм модернизации России. Суть этих идей в конечном счете сводилась к двум лозунгам: «так жить нельзя» и «пора вернуть Россию на путь цивилизованного развития, с которого она была сброшена коммунистическим переворотом». Крайне негативные оценки советского общества, советской экономики, политических институтов быстро утвердились в наиболее популярных масс-медиа в конце 1980-х годов. Массовое сознание какое-то время сопротивлялось этим новым веяниям, и потребовалось около двух лет для того, чтобы интеллигенция смогла довести до масс требование «разорвать с прошлым» и переломить настроения россиян. Так, доля опрошенных, согласных с тем, что в результате коммунистической революции страна оказалась на обочине истории и принесла людям лишь нищету, страдания и массовые репрессии, в 1989 году не превышала 7 %, а уже в 1991 году выросла более чем в 8 раз (до 57 %) [73] . Эта идея удерживалась в качестве доминирующей до 1992 года, переломного во многих отношениях, хотя и в то время негативные оценки советского периода все еще поддерживали почти 50 % опрошенных, несмотря на спад эйфории, связанной с надеждами на быстрые успехи либеральных реформ.
Демократическая мобилизация, направленная против союзной номенклатуры, помогла также российскому обществу адаптироваться к распаду СССР и обусловила сравнительно спокойное его восприятие, несмотря на то, что всего лишь за несколько месяцев до роспуска союзных органов власти большинство россиян на референдуме в марте 1991 года проголосовало за сохранение Союза. Однако подобная мобилизация продолжалась недолго, и непрочный союз разрозненных политические группировок, именовавших себя «демократами» (от прозападных либеральных до популистских и даже националистических сил), быстро распался. Солидная по численности демократическая фракция российского парламента буквально рассыпалась.
Первыми из демократической коалиции выделились так называемые «белые державники». Уже через год после образования новой суверенной России представители этого слоя ощутили, что у них больше сходного, чем различного, с «красными державниками». Поначалу их объединяла в основном ностальгия по Советскому Союзу и сожаления о том, что Россию перестали бояться в мире (одновременное повышение уважения к ней и рост готовности к сотрудничеству в расчет не принимались). Затем к этому добавилось общее негативное отношение к федерализации, которая, с точки зрения «державников» (т. е. традиционалистов, стоящих на имперских позициях), однозначно оценивалась как начало «развала России».
В октябре 1992 года была создана первая коалиция сил, оппозиционных Ельцину и правительству Гайдара, – это был Фронт национального спасения (ФНС). Его идейной основой был этатизм («державничество»), а лидирующую роль в нем первоначально играли не коммунисты, а те самые «белые державники», многие из которых в свое время поддерживали А. Сахарова [74] . Одновременно и левые силы стали больше выпячивать именно свои национал-державные, антизападнические идеи, а вовсе не принципы социального равенства. Так, Г. Зюганов вошел в ФНС не как лидер российских коммунистов, а как председатель Координационного совета народно-патриотических сил, вместе с ним пришли сторонники воссоединения Союза, например В. Алкснис («Союз»), и русские националисты, например А. Стерлигов («Русский национальный собор») [75] .
Вероятно, уже в это время наметилось смещение центра тяжести политической борьбы в России. Его главным содержанием все больше становилось не противостояние «демократов» и «коммунистов», а противоборство «западников» и «националистов», точнее, противоборство идеологий: «универсальной модернизации», с одной стороны, и «особого русского пути», основанного на идеях имперского традиционализма, – с другой.
В 1991–1992 годах российская оппозиция в основном сосредоточилась на критике внешнеполитического курса администрации Ельцина. Особенно доставалось за проамериканскую ориентацию Андрею Козыреву, руководившему в то время внешнеполитическим ведомством России. Выдвигались лозунги «объединения разделенного русского народа» и «защиты русских соотечественников», «брошенных на произвол судьбы» в новых независимых государствах. Русские в СНГ рассматривались державниками как основа ирредентистских движений, как инструмент восстановления СССР: «Без воссоединения ныне разделенного русского народа наше государство не поднимется с колен» [76] . В это время и часть представителей правящих политических кругов исходили из целесообразности тактики «перехвата лозунгов» державности, которые, как многим казалось, должны были пользоваться популярностью у народа [77] .
Между тем подобные идеи носили тогда сугубо элитарный характер и почти не отражались в массовом сознании. Об этом свидетельствуют опросы ВЦИОМ 1993 года (см. табл. 4).
Таблица 4. «СВЯЗАНА ЛИ ЛИЧНО ВАША СЕГОДНЯШНЯЯ ЖИЗНЬ С ДРУГИМИ РЕСПУБЛИКАМИ БЫВШЕГО СОЮЗА?» (в % к количеству опрошенных), 1993 год
Примечание: 1 – да, в значительной степени; 2 – да, в незначительной степени; 3 – практически нет; 4 – затрудняюсь ответить.
Источник: данные опроса ВЦИОМ (Омнибус 93-1).
Всего около 16 % россиян в то время заявляли, что их жизнь в значительной мере связана с другими республиками бывшего СССР, при этом у этнического большинства актуальные связи с другими республиками были менее значимыми, чем у респондентов других национальностей, многие их которых, возможно, были выходцами из других республик бывшего Союза. Свыше 2/3 русских респондентов отмечали, что их повседневная жизнь практически не связана с другими республиками бывшего СССР, тогда как среди представителей других национальностей таких было меньше половины. Лишь 9,3 % русских и 12,9 % представителей других национальностей заявляли, что они ощущают «свою общность с людьми и историей этих республик» [78] . Только 21 % русских ощущали интерес к тому, что происходит даже в родственной Украине, которая в то время воспринималась как неразрывная часть единого ареала расселения русских [79] .
И по отношению к вопросу о репатриации русских в России на протяжении 1990-х годов в массовом сознании преобладали настроения безразличия и безучастности, сменявшиеся в периоды кризисов ростом откровенного негативизма к русским из других республик. К ним старожилы относились как к непрошеным нахлебникам и конкурентам в экономической и социальной сферах [80] . Так, в Тверской области до середины 1990-х годов преобладало равнодушное отношение к притоку в область русских вынужденных переселенцев. Не более четверти опрошенных высказывали тогда негативное отношение к ним, однако после августовского кризиса 1998 года доля недовольных возросла уже до 44 % при безразличном отношении к русским мигрантам со стороны большей части респондентов [81] .
Можно утверждать, что политическая оппозиция того времени не опиралась на реальный анализ настроений народа и ссылалась на «волю народа» без малейшего на то основания.
К концу 1993 года сложились практически все основные разновидности лозунгов возрожденной «русской идеи» в ее имперской, традиционалистской трактовке. Коммунисты пугали народ ужасными последствиями распада СССР: «…нынешняя Российская Федерация – это еще не вполне Россия, а обрубок с кровоточащими разорванными связями» [82] . Сторонники Жириновского завлекали народ перспективами воссоединения великой державы: «Россия – это страна в границах как минимум СССР либо Российской империи» [83] . Радикалы из РНЕ призывали к насилию: «…представитель Русской Нации обязан восстанавливать справедливость в отношении Русских людей своей властью и своим оружием, не обращаясь в судебные и иные инстанции» [84] . В период обострения борьбы президента и Верховного Совета (1993 год) лагерь оппозиции еще больше расширился. В это время к критике внешней политики и гайдаровских реформ добавились упреки в адрес федеральной власти в «развале России», в поддержке сепаратизма республиканских элит. Тем не менее, несмотря на шумную пропаганду, подобные идеи в первой половине 1990-х годов еще не пользовались массовым спросом.
Как уже отмечалось, в электоральных предпочтениях населения доля сторонников «независимого развития России» превосходила долю сторонников «воссоединения СССР». Да и «образ врага», один из ключевых в неотрадиционалистском варианте «русской идеи», тоже не сразу овладел массами. В 1989 году большинство опрошенных (49 %) полагало, «зачем искать врагов, если корень наших бед в нас самих», и лишь 12 % были уверены, что источником проблем русских являются их враги. Через шесть лет (1994 год) уже 41 % опрошенных видели во врагах главный источник своих бед, но почти столько же придерживалось противоположного мнения. Понадобилось еще пять лет, чтобы «образ врага» прочно утвердился в сознании россиян, и в 1999 году уже подавляющее большинство опрошенных (65 %) стало объяснять свои проблемы происками врагов [85] .