Вряд ли кого-нибудь удивит тот факт, что привычная, стереотипная и удобная идея переноса ответственности за проблемы русского народа на «врагов» приобретала все новых сторонников по мере роста негативного восприятия жизни в России. Понятно, что возвращение к старому всегда требует меньше усилий, чем освоение новых ценностей. Поражает другое – сравнительно прочная устойчивость новой для посттоталитарного мышления идеи «корень наших бед в нас самих».
Позволю себе выдвинуть гипотезу о том, что за девять-десять лет с начала перестройки (1985–1994 годы) в российском обществе начала формироваться новая традиция, основанная на идеях индивидуальной свободы и персональной ответственности, которая оказалась способной какое-то время сопротивляться возвращению советских стереотипов, навязываемых массовому сознанию коммунистическими и радикально-националистическими пропагандистами, а также либералами-перебежчиками. И еще смелее могу утверждать, что социологические материалы доказывают сравнительно высокую пластичность массового сознания россиян и его готовность к восприятию новых социальных и политических парадигм.
При этом речь идет не только о быстро меняющихся политических представлениях, но и о глубинных ценностных ориентациях. Так, двенадцатилетние исследования Николая Лапина свидетельствуют о последовательном нарастании либеральных ценностей (свободы, независимости, инициативности) в той части структуры ценностных ориентаций россиян, которые обусловлены «утвердившимся социокультурным типом общества» [86] . Социологические исследования, проведенные разными исследователями, разнящимися по своим идеологическим убеждениям и по методологическим приемам, показывают, что сегодня около 40 % населения России – это люди, исповедующие ценности, во многом напоминающие так называемые протестантские в веберовском смысле этого понятия, т. е. глубоко индивидуализированные, ориентирующиеся на индивидуальный, рациональный выбор, на минимальное обращение за поддержкой к окружающей среде, за исключением семьи [87] . Не только социологические исследования, но и упоминавшийся уже факт многочисленности представителей протестантской религии (второй по численности верующих в России) свидетельствует, что ценности протестантской этики не чужды русским людям. Все это ставит под сомнение (по крайней мере) справедливость популярных ныне представлений о том, что русский народ был не готов к освоению модернизационных ценностей или что они якобы принципиально не соответствуют природе «русской души и ментальности».
Модернистская идеология в постсоветской России оказывала влияние на массовое сознание до тех пор, пока у россиян сохранялась надежда, что либеральные реформы приведут к позитивным переменам, что жизнь улучшится. Влияние же традиционализма стало прогрессировать по мере ослабления этих надежд. Массовые разочарования, усталость, фрустрации как раз и обусловили большую, чем раньше, восприимчивость людей к элитарным идеям неотрадиционализма, в изобилии выплескиваемым известными «экспертами» на массовую аудиторию в популярных телепередачах, в газетах и журналах. Традиционалистские же объяснения происходящих перемен, в свою очередь, обусловили еще больший рост массовой дезориентации населения и нарастание ностальгии по прежним временам идеализированной стабильности и благополучия.
Традиционализм как исторический фатализм
Мы еще остановимся на оценке иных факторов, обусловивших указанные перемены, а пока отмечу, что на российской интеллигенции в немалой мере лежит «грех» формирования упаднических настроений в обществе. В отличие от других стран Восточной Европы (Чехия, Польша, Венгрия) в России не возникло элиты, которая смогла бы выработать целостную программу национального развития, проект модернизации страны или хотя бы рационализировать происходящее. Вместо этого российская интеллектуальная элита проявила высокую склонность к популизму, который Ю. Левада определяет как антипод демократии. По его мнению, демократия представляет собой систему институтов и механизмов, которые «превращают толпу в народ», в то время как популизм «низводит общественное до массового, т. е. до уровня наиболее распространенного, „простого“» [88] . Популизм, в свою очередь, является важным фактором роста массовых этнических предрассудков, этнофобий. В условиях, когда стереотипы массового сознания становятся эталонами в обществе, «на сцену выходят дремавшие под покровом демонстративной „советской“ лояльности этнические фобии и национальные амбиции» [89] .
Развивается этнический национализм и под влиянием так называемого стихийного примордиализма, т. е. такого образа мыслей, который зиждется на представлениях о том, что людям, принадлежащим к одной этнической общности, изначально (примордиально) и навсегда присущ некий набор культурных свойств, обусловливающих их поведение [90] . Одним из политических следствий доктрины примордиализма является исторический фатализм, проявляющийся, например, в формуле: «Культура – это судьба». Между тем в этнологии примордиализм как научный концепт находится на периферии научной мысли и подвергается уже по крайней мере с середины прошлого века всевозрастающей критике. Прежде всего, его рассматривают как предтечу расизма, а при широкой трактовке последнего как «культурного расизма» непосредственно включают в это понятие [91] . Однако в России за пределами сообщества этнологов (этносоциологов) стихийный примордиализм доминирует как в массовом, так и в элитарном сознании.
Именно с примордиалистских позиций в российской прессе, да и в научных публикациях, чаще всего оценивают свойства этнических общностей, в том числе и русских. При этом используют две, казалось бы, абсолютно противоположные модели такого подхода: 1) «самобичевание», когда выпячиваются и абсолютизируются такие якобы извечно присущие русским свойства, как леность, неприспособленность к упорному, кропотливому труду, пьянство, низкая ценность жизни, неготовность к жизни в условиях демократии и др.; 2) «самолюбование», подчеркивающее абсолютно позитивные качества, такие как великодушие, щедрость, духовность и др.
Так, Лев Аннинский описывает русских в терминах первой из названных моделей: «Американец упорно работает, чтобы и дети, и внуки его имели счастливую возможность также работать. Наш человек героически вкалывает, чтобы если не дети его, то хоть внуки его получили наконец возможность ничего не делать» [92] . Другой современный литератор, Владимир Бондаренко, использует вторую модель (правда, весьма своеобразно, с сомнительными признаками позитивности), заявляя: «Русские – имперский, государствообразующий народ. Таким не являются ни грузины, ни эстонцы, ни даже немцы. Лишь русские, со своей обширностью и безразмерностью, с мечтательностью и жалостливостью, даже со своей треклятой обломовщиной, способны на державность» [93] .
Ни один из авторов ни приводит никаких аргументов в подтверждение своих слов. Все рассуждения о русских, грузинах, эстонцах и американцах не более обоснованны, чем знаменитые этнические анекдоты «армянского радио», и, похоже, на них и основаны. Отсутствие корректного и доказательного сравнения русских с другими этническими общностями заменяется категоричностью заявлений, сделанных во вневременных рамках, в терминах «всегда», «никогда», «во все времена». Это самая характерная черта стихийно примордиалистских суждений.
Такая внеисторичность противоречит накопленным результатам исследований и базовым теориям современной этнологии, свидетельствующим, что не существует вечных этнических особенностей. Этничность – это прежде всего отношения «мы – они». Именно такие отношения, как правило, и задают культурные особенности, которые, в терминологии Ф. Барта, выступают как «этнические маркеры», формирующие культурные этнические границы [94] . Культурные особенности любого народа всегда относительны: испанский язык отличает испанца от француза, но не отличает от чилийца и аргентинца, использование борща в повседневной диете отличает украинца от немца, но не отличает от русского и т. д. Этнические особенности являются всего лишь композицией преходящих культурных свойств, которые только на определенное время, в данный исторический момент могут отличать одну группу от каких-то других [95] . Но и в этом случае речь должна идти именно о группах, социальных и региональных, а не о всей общности. Русские горожане не только по поведенческим, но и по ментальным характеристикам отличаются от русских селян. Значительно различается элитарное и массовое сознание. Еще больше различий, включая зачастую и языковые, между этническими русскими, живущими в Америке или во Франции, и русскими россиянами. Единственная особенность, которая так же уникальна, как почерк или отпечатки пальцев человека, – это самоназвание народа (этноним), и предельным признаком этничности, с утратой которого происходит ее смена, является отказ от этнонима. Использование же традиционного этнонима свидетельствует о сохранении в какой-то мере этнической самоидентификации: люди могут уехать с исторической родины, забыть родной язык и утратить все навыки традиционной культуры, но продолжать считать себя представителями определенной этнической общности, другой, чем живущие рядом народы, что, однако, может не оказывать никакого влияния на их поведение.
Именно при анализе реального исторического поведения людей быстро рушатся стихийно примордиалистские конструкции. Например, если бы в русской народной традиции действительно преобладала ориентация родителей «на безделье своих детей и внуков», как утверждает Аннинский, то не мог бы действовать известный механизм передачи трудовых традиций из поколения в поколение, на основе которого формировалась и закреплялась исторически устойчивая региональная специализация ремесел (тульские оружейники, ивановские ткачи, стеклодувы Гусь-Хрустального и т. д.). Этот же механизм ранней профессиональной ориентации и передачи трудовых навыков до сих пор обеспечивает устойчивость русских народных промыслов (палехского, хохломского, дымковского, жестовского и множества других). А как согласуется с утверждением о русских как имперском народе (более имперском, чем какие-либо другие) тот факт, что на протяжении XX века Российская империя распадалась дважды и оба раза без сопротивления русского народа, в то время как любая попытка внешнего нападения на Отечество неизбежно подымала народное партизанское движение? Это миролюбие русских людей и одновременно рациональность – готовность защищать страну от агрессора и отсутствие желания проливать кровь за имперские амбиции элиты, на мой взгляд, является подлинным достоинством большого народа.