И вдруг правящей династии и аристократии предлагают освоить новый для них язык, отказаться от привычной психологии и даже в какой-то мере делегитимизировать свое право на превосходство. Это могло случиться лишь после декабристского восстания, абсолютно непохожего ни на предшествующие народные бунты, ни на дворцовые перевороты, – восстания, которое впервые поставило под сомнение сами устои самодержавия. Декабристы требовали Конституции, республиканской или по крайней мере той, какая используется в конституционной монархии. Еще страшнее было то, что в некоторых европейских империях подобные требования уже осуществились. Только такое потрясение заставило самодержавие, аристократическую элиту искать дополнительные ресурсы легитимности власти в виде «народной любви», а для этого элита должна была выглядеть «своей», «народной».
Понятно, что сама идея опоры самодержавия на народ и народность тогда могла прийти только из Европы, в которой монархии к этому времени либо уже полностью утратили признаки абсолютизма, либо двинулись по этому пути и нуждались в новой мифологии власти, в ее фольклоризации. В это время, как по мановению волшебной палочки, вдруг «отыскались» и стали популярными легенды о Нибелунгах, Волгаве и другие. Уваров, долго живший за границей и хорошо знавший новые идеи западной, прежде всего немецкой, философской мысли или, как сейчас сказали бы, политической технологии, как раз и применил в России прусские идеи декорирования самодержавной власти под народную. Хочу отметить, что он не был ретроградом, каким его часто изображала советская историография. Это был просвещенный бюрократ и даже своего рода реформатор, точнее, контрреформатор, поскольку он использовал западные новации не для обновления политической системы, а для упрочения традиционной, для усиления ее сопротивляемости надвигавшимся волнам модернизации.
Если почвеннический традиционализм – всего лишь декорация для имперского, то идея авторитаризма (самодержавия) – его сердцевина. Державность и самодержавие не просто однокоренные слова, они не только генетически связаны, они отражают самую суть имперского сознания – это ствол имперского древа, которое продолжает плодоносить и в тех случаях, когда отдельные ветви его (например, имперский экспансионизм) отмирают. Некоторыми ветвями (например, идеей удержания территории) самодержавники в некоторых случаях даже сами могут пожертвовать, лишь бы не усох авторитарный ствол. Примером может служить перемена отношения так называемых «Народно-патриотических сил России» (НПСР) к чеченской войне.
Сейчас, во время второй войны, публицист патриотической газеты «Завтра», горячий сторонник НПСР, пишет: «Победа в Чечне нужна как воздух…дело не в Чечне, за Чечней просматривается дальнейший и уже непоправимый распад России». Если это так, то почему в первую войну НПСР не предпринимали никаких попыток поднять патриотический дух народа и сплотить его на войну за целостность державы? Наоборот, Ампилов призывал к объединению чеченских боевиков с русским народом в борьбе с режимом Ельцина, а Зюганов, как и другие депутаты-патриоты, в Думе добивался отставки президента, ставя ему в вину как раз чеченскую войну, и вовсе не потому, что она была непобедоносной, а исключительно сам факт проведения военной кампании. Во время первой чеченской кампании национал-патриоты, по сути, выдвигали привычный для левых сил лозунг «поражения собственного правительства», которое они именовали антинациональным.
Самодержавный традиционализм на самом деле не имеет ничего общего с абстрактной любовью к государству. Державники (самодержавники) легко могут заменить лозунг «Нам нужна великая Россия» на противоположный – «Нам нужны великие потрясения», скажем, «русский бунт», если это потребуется для устранения не нравящихся им режимов и достижения их главной цели – установления авторитарного режима.
Итак, одни компоненты современного традиционализма связаны между собой жестко и неразрывно, другие носят вспомогательный и даже декоративный характер. В этой связи возникает вопрос, в какой мере такой тип традиционализма может быть связан с великорусским этническим национализмом.
Традиционализм – национализм – ксенофобия
«Имперское сознание противоположно национализму». Это утверждение часто встречается в обществоведческой литературе в России и на Западе. Иногда при этом ссылаются на самую популярную ныне и авторитетную теорию нации и национализма Эрнста Геллнера. Действительно, это один из ее постулатов, но при этом ученый имел в виду гражданскую нацию и гражданский же национализм, т. е. идеологию и массовые антиимперские движения, имеющие целью создание независимых государств, основанных на самоорганизации свободных граждан [112] . Понятно, что такой национализм противоположен имперскому сознанию вне зависимости от того, говорим ли мы о классических империях или о вторичных, типа Третьего рейха.
Этнический национализм имеет совершенно иное содержание – это идеология, в основу которой положен принцип исключительности того или иного народа (этнической общности). Народ может признаваться исключительным то ли потому, что он самый достойный, то ли, наоборот, потому, что он самый обделенный («народ-страдалец»). Ему могут приписывать извечную неспособность к каким-то свойствам или такой же вековой дар обладания какими-то чудесными свойствами, которыми его наделили то ли божественные силы, то ли природные. Иногда все эти постулаты в националистических доктринах причудливо переплетаются, а еще чаще вовсе не обосновываются – просто утверждается, что «наш» народ исключительный и поэтому достоин особых прав или привилегий.
Отношение имперского сознания к этническому национализму намного сложнее, чем к гражданскому. Обычно имперское сознание не опирается на этнический национализм в условиях стабильного функционирования классических империй. В таких случаях национализм противоречит базовым интересам имперской власти и элиты. Национализм меньшинств – это ее основной враг, а в опоре на национализм большинства власть редко бывает заинтересована. К тому же национализм – это всегда стихия, массовое движение, которое власть не может контролировать полностью, а, как говорил мне когда-то один высокий советский начальник, «самотека мы допустить не можем».
В условиях стабильного развития державы имперская власть иногда даже сознательно подавляет этническое самосознание своей основной опоры (этнического большинства) хотя бы для того, чтобы не возбуждать излишнего беспокойства в национальных провинциях. В кризисные периоды, когда центр ослаблен, а национальные провинции возбуждены, власть стремится задобрить именно меньшинства и в это время, по понятным причинам, также не подстегивает этнизацию большинства. Она может быть в этом заинтересована лишь в стадии своего упадка, например после крупных социальных потрясений и неудавшихся национальных революций, в целях подавления остатков сопротивления меньшинств и, как говорится, для острастки. Здесь вспоминаются несколько волн армянской резни в Османской империи и еврейские погромы в Российской в начале XX века. Такие действия имперской власти лишь усиливали раскачивание этнополитического маятника, приближая распад империй. Однако замечу, что во всех названных случаях мы горим не о национализме, а о массовой ксенофобии. Русский национализм как элитарная идеология хоть и проявился в России сравнительно давно, как минимум с середины XIX века, однако как организованное массовое общественное движение вышел на политическую арену только тогда, когда абсолютная монархия стала конституционной и дозволила появление партий, в том числе и таких, как «Союз русского народа». Так что даже этнический национализм в целом не характерен для классических империй. Иное дело – империи вторичные, но о них разговор впереди.
Хотя описанная модель этнической политики в империях и имеет отдаленное сходство с механизмом действия этнополитического маятника в постсоветский период (хотя бы в том, что Ельцин шел на уступки меньшинствам, а нынешний политический истеблишмент в чем-то, как говорится, «подкручивает гайки»), однако современная ситуация принципиально отличается в главном: Российская Федерация в своих основных чертах – не империя.
Прежде всего, Россия не самодержавная страна, несмотря на остатки авторитаризма и даже на некоторые тенденции его роста. Сложившийся в современной России экономический порядок и множество других факторов сильно затрудняют установление авторитарной (самодержавной) власти.
Россия не имеет колоний. Это федерация с высоким уровнем самоуправляемости регионов, и, несмотря на попытки унитаризации федеративных отношений в ходе проведенных реформ, власть в регионах по-прежнему сосредоточена в руках региональных элит, которые достаточно сильны, чтобы противодействовать дальнейшей централизации власти в стране. И даже Чечня, как бы негативно многие ни оценивали силовую политику решения проблем ее взаимоотношений с центром, колонией по своему статусу не являлась и не является, поэтому ни ООН, ни какие-либо другие международные организации никогда не предъявляли России претензий в том, что она нарушает ту часть международного права, которая связана с принципами деколонизации. Международные и российские правозащитные организации говорят лишь о колониальных методах решения чеченской проблемы. Однако подобные же методы иногда используют и другие государства, которые тем не менее не называют империями.
Имперское прошлое напоминает о себе остатками самодержавного имперского сознания элит. Однако при всех колебаниях курса федеральной власти идеология имперского традиционализма, как уже отмечалось, все же не стала основой государственной политики (возможно, пока еще не стала). Поэтому апологеты этой идеологии, несмотря на их возросшее влияние, не могут использовать ресурс власти для непосредственного утверждения своего проекта в обществе, что обусловливает необходимость для них опереться на массовую поддержку. Такой необходимости увлечь массы, как правило, не возникает в условиях классической империи.