Итак, положение, интересы и политическая стратегия имперски ориентированных элит в условиях империй и в современной России кардинально различаются. И если в классических империях национализм по крайней мере не обязательная черта имперского сознания, то в нынешних условиях он является его важнейшей составной частью, а главное, основным, если не единственным, мобилизационным ресурсом самодержавников [113] .
Здесь самое время вспомнить про вторичные империи диктаторского типа, и прежде всего Третий рейх, который был сконструирован в основном на идеях этнического национализма. Вот для таких империй этнический национализм абсолютно естествен, хотя мера проявления его различна в разных государствах одного и того же типа. При Сталине, несмотря на периодически возникавшие у него позывы к этническому национализму, все же не только националисты-сепаратисты, но и откровенные великодержавные националисты, призывавшие очистить Россию от инородцев, сидели в ГУЛАГе вместе с либеральными диссидентами. И само собой разумеется, тогда не могла бы появиться такая современная мутация национализма, как русский фашизм, русский национализм с гитлеровской свастикой.
Не хочу сравнивать современную Россию с Германией и Австрией 1930-х годов – политические ситуации тех лет и нынешняя российская, конечно же, различаются, однако механизмы, используемые имперскими силами, очень схожи.
Чем сегодня может увлечь массы самодержавный традиционализм в России? Предложить идею гражданской интеграции на основах самоорганизации общества он не может по определению, отсюда и постоянные ссылки его идеологов на то, что Россия до демократии то ли «не доросла», то ли та и вовсе чужда российской культурной почве. Увлечь идеей самодержавности в чистом виде, без этнической оболочки, не получается, ценностные ориентации масс изменились, люди больше не хотят быть слугами государя и государства. Остается, по сути, единственный мобилизационный ресурс – эксплуатация уязвленного национального достоинства русского народа. При этом наиболее действенной формой политических манипуляций массовым сознанием оказывается упаковка реальных и мнимых обид и «образа врага» в этническую оболочку – не просто чужой, а этнически чужой, не просто обижают, а потому, что имеют злой умысел против данного народа.
Как уже отмечалось, в революционные и постреволюционные периоды неизбежно возрастает этническое самосознание всех народов, растет и ксенофобия. Поэтому в современных условиях развиваются два встречных процесса – идеологический национализм элит и стихийная этнофобия масс. Оба процесса усиливают друг друга, хотя различия между элитарным национализмом и массовыми этнофобиями все же сохранятся. Это можно проследить на примере освоения массовым сознанием основных идеологем новой эпохи.
Оппозиция периоду реформ – идеализация советского времени . В попытках изжить травмирующие оценки настоящего массовое сознание повернулось к прошлому. К середине 1990-х годов в общественном мнении россиян позитивное отношение к советской эпохе стало преобладающим. Вместе с тем психологическая реабилитация советской системы наступила не сразу и прошла несколько этапов. К 1995 году более половины россиян полагали, что сама по себе советская система была не так уж плоха, однако негодными были ее правители. Еще через два года частичную реабилитацию получили и советские лидеры. Сравнения ВЦИОМ (1997 год) старой советской и новой российской власти дали следующую картину: советская власть к этому времени характеризовалась значительной частью опрошенных (36 %) как «близкая народу, своя», а нынешняя власть – как «далекая от народа, чужая» (41 %) [114] .
В качестве психологического механизма, компенсирующего ущербность «чужой» власти, в обществе усилились традиционалистские настроения, выражающиеся, например, в представлениях о том, что «настоящий русский характер» среди правителей не найти, что он воплощен в обычных, рядовых, простых людях, что он редко проявляется в столицах, а скрывается в тихой глубинке. При этом «свои» – это прежде всего люди этнически близкие. Социологи фиксируют и усиление корреляции между ростом приверженности традиционализму и увеличением поддержки идеи «Россия – для русских» [115] .
Для усиления образа «чужой власти» русские националисты в своей пропагандистской деятельности приписывали видным деятелям команды Ельцина несвойственные им этнические характеристики. Польский дипломат в своей книге вспоминает, что во время известных событий осени 1993 года возле Дома Советов было множество листовок с карикатурным изображением известных политиков из окружения Ельцина. На них грек по национальности Гавриил Попов изображался евреем, и ему почему-то приписывали фамилию Нейман; русского Андрея Козырева называли Козыревичем и рисовали со звездой Давида на лбу, а самого президента неизменно называли Борухом Натановичем Эльцыным и рисовали с усиками Гитлера [116] . Это сочетание Гитлера с еврейством с рациональной точки зрения представляется абсурдным, но политико-технологический смысл этой символики понятен: она должна означать, что изображенный на карикатуре человек «дважды чужой». Националисты в угоду политической целесообразности могут пренебречь реальностями этнического происхождения и записать евреем самого русского по облику и поведенческому колориту за всю историю России ее правителя и одновременно признать своим, русским, грузина Сталина, который до конца жизни говорил по-русски с характерным грузинским акцентом. Однако эти детали могут быть упущены, заретушированы политическими технологами при инструментальном использовании образа «вождя».
Образ Сталина действительно был нужен националистам всех разновидностей. Для националистов ярко выраженного имперского направления Сталин «был новым собирателем империи, новым Петром Великим, новым супергосударственником, которому прощалось народом многое» [117] . Для русских почвенников Сталин ассоциируется с порядком в государстве, и они его ценят за то, что он якобы «опирался на русские культурные ценности» [118] . Михаил Леонтьев ценит Сталина за то, что он был автором проекта «мобилизационного общества» [119] . Виталий Третьяков, бывший главный редактор некогда одной из самых либеральных в России «Независимой газеты», без объяснения причин, возможно, чтобы шагать в ногу со временем, так характеризует вождя народов: «Сталин – наше все. Как и Пушкин. Два полюса русской культуры…» [120]
Новое увлечение российской элиты Сталиным оказало влияние и на массовое сознание. Вместе с тем в нем антисталинские настроения удерживались сравнительно долго: с периода перестройки до начала эпохи Ельцина. Лишь к середине 1990-х годов антисталинизм приелся, надоел и фигура Сталина стала подыматься в массовом сознании, приобретая признаки величия. В социологических опросах 1995 года (вопрос «Назовите наиболее значительных деятелей и ученых в истории России») Сталин занял третье место среди самых важных и авторитетных фигур [121] . Тем не менее еще в 2002 году не многие россияне хотели бы жить во времена правления Сталина. Наибольшая часть опрошенных (39 %) предпочла бы жить во времена Л. И. Брежнева, и лишь 3 % выбрали сталинский период, а именно годы пятилеток [122] . Выбор брежневского времени во многом продиктован восприятием его как стабильного и не жестокого. Стабильность всегда привлекательна, но она становится особенно желанной для людей, уставших от 15-летнего периода бурных политических трансформаций.
Такие настроения подготавливали этническое большинство к восприятию идей националистической пропаганды, постоянно твердившей о том, что весь период реформ был временем национального позора. Массовому сознанию навязывались представления, что власть (администрация Ельцина), не просто «чужая», но и антинациональная, умышленно вела Россию к катастрофе, а распад СССР, массовая миграция русских и даже демографический кризис стали следствием злого умысла и некоего заговора против русских, организованного «антинациональной властью, которая, прикрываясь маской „реформ“, развязала широкомасштабный геноцид против собственного народа» [123] .
Оппозиция Западу – идеализация особого пути России. В период, когда в элитарном и массовом сознании преобладало критическое отношение к советскому прошлому, большинство россиян смотрело на Запад как на эталон движения в будущее. В 1989 году 60 % из 6585 опрошенных оценивали западный образ жизни как образцовый [124] . В середине 1990-х начался демонтаж этого эталона, а к 2000 году оценки конца 1980-х поменялись на противоположные. В это время 67 % опрошенных указали, что западный вариант общественного устройства не вполне подходит или совершенно не годится для российских условий и противоречит укладу жизни русского народа [125] . Отказ от иллюзий перестройки с ее прозападными настроениями сопровождался усилением утешительной веры в то, что «у России свой собственный путь»; доля людей, поддерживающих это представление, за 1990-е годы выросла вдвое и составила в конце их 60–70 % опрошенных.
В массовом сознании образ «особого пути России» чрезвычайно размыт, лишен какой-либо конкретности и в основном связан с идеализацией традиционных норм поведения: «Есть опыт наших дедов, и мы должны держаться за него». С этим суждением в конце 1990-х годов были согласны 65 % опрошенных, не согласны – только 20 % [126] .
В элитарных проектах «особого пути» роль традиций тоже чрезвычайно велика, однако в них все же преобладают современные антизападные или даже только антиамериканские внешнеполитические мотивы. Державническая элита не может полностью опереться на традиционализм, испытывая трудности в создании убедительного образа «золотого века» на материалах конкретной истории России, – непонятно, какой этап истории можно признать эталонным (неужели сталинский?). Как справедливо отмечает О. Малинова, «главная проблема современного российского антизападничества состоит в сложности поиска подходящей утопии: прошлое слишком разнородно, из него трудно синтезировать органичную традицию» [127] . Поэтому и в элитарном традиционалистском сознании ясного образа «особого пути развития России» тоже нет, его определенность состоит только в том, что он должен быть каким-то традиционным и каким-то не западным. При этом массовое антизападничество является исключительно продуктом информационного конструирования, поскольку сопровождается сохранением у россиян предпочтений в отношении большинства элементов западного образа жизни, западных товаров и услуг, а уж доверие к западной валюте, по меткому выражению одного из политологов, «заведомо превосходит доверие к любым другим институтам, включая доверие к Президенту Российской Федерации» [128] .