Вся статья, из которой приводятся эти выдержки, не оставляет сомнений в том, что ее автор – апологет «мусульманской идеи», как доминирующей не только в религиозной сфере, но и в политической системе России. По сути, это та же самодержавная идеология «старшего брата» или «государствообразующей» религии, но лишь с заменой православия на ислам. Не случайно исламский фундаменталист видит в русском национально-патриотическом движении родственную политическую силу. Исламские фундаменталисты, так же как и их alter ego, русские националисты, главным врагом считают «мировое еврейство». Они одинаково ненавидят таких людей, как Жириновский, и не столько за нечистокровность («отец юрист, а мать украинка»), сколько за дискредитацию «фундаменталистской идеи», а также за высокую конкурентоспособность ЛДПР в борьбе за общий электорат национал-фундаменталистских сил.
Оба направления фундаментализма примерно в равной мере противодействуют модернизации России. Вместе с тем радикальные фундаменталисты обоих типов отчетливо понимают невозможность политического союза в нынешних условиях, поскольку основные мобилизационные ресурсы русского национализма – чеченофобия и мигрантофобия – сегодня густо замешаны на сильных антиисламских настроениях. Маловероятно, что «исламский мобилизационный проект» может быть реализован в России в том масштабе, на который рассчитывают его авторы. Как я уже говорил, приводя в пример Татарстан, сегодня ислам в большинстве регионов России выступает скорее как этноспецифицирующий, а не объединяющий фактор. Однако этот проект может найти поддержку в среде дисперсных общностей разных национальностей и сплотить в рамках неких локальных зон представителей различных этнических групп мигрантов из республик и Средней Азии, и Кавказа.
Лишь в одном из регионов России, на Северном Кавказе, более или менее реально проявляется угроза политического объединения разных этнических групп на платформе радикального исламского фундаментализма. В ходе чеченской войны в регионе усиливается влияние радикальных исламских организаций, ставящих своей целью стирание этнических границ, сплочение мусульман на основе идеи создания единого государственного объединения, противостоящего России. Так уже было в период Кавказской войны XIX века, которая стимулировала объединение горских народов и быстрое распространение и утверждение ислама на Северном Кавказе, особенно его суфитских форм, новых для региона и обеспечивших идеологическую основу для многолетнего вооруженного сопротивления и консолидации разрозненных племен и этнических групп горцев, ранее враждовавших между собой. Именно под знаменем ислама и с лозунгом газавата (войны с неверными) горское сопротивление возглавлял в 1834–1859 годах имам Шамиль, сумевший впервые обеспечить государственное объединение чеченцев, ингушей, аварцев и многих других народов Северного Кавказа.
В целом политизация религии может быть важным фактором усиления межэтнической подозрительности в ряде регионов России. Наиболее сложно развиваются отношения между политическими активистами, использующими православие, с одной стороны, и ислам – с другой. Взаимная подозрительность многих приверженцев обеих конфессий обусловлена как историей противоборств, так и многими современными политическими событиями. Об исламе большинство русского населения знает мало, и, к сожалению, неадекватность информации на эту тему усиливается. Афганская, а затем чеченские войны, а также постоянно тиражируемые в центральной прессе сообщения о радикальных исламских организациях ваххабитов, поддерживающих чеченских террористов, сформировали у многих русских отношение к исламистам как к опасному экстремистскому течению. В то же время в глазах исповедующих ислам православие выглядит непривлекательно, потому что это «доминирующая религия, поддерживаемая федеральной властью», и уже только этим ущемляющая интересы других религий.
Разумеется, в начале 2000-х годов и уровень сепаратизма, и накал межнациональных противоречий значительно ниже, чем они были в начале 1990-х. Однако следует иметь в виду, что общий спад национальных движений в России в основном был обусловлен игрой инерционных процессов. К середине 1990-х годов исчерпала себя инерция распада СССР. Наиболее активная часть национальных лидеров включилась в состав общероссийской бизнес-элиты или в систему органов управления разного уровня. Лидеры российских республик к этому времени перестали заигрывать с национальными движениями, рассматривая их как единственную опасность для удержания власти. Правящая элита в республиках качнулась в сторону союза с федеральной властью, а последняя сумела использовать договорный процесс для стабилизации политической ситуации в стране. Все это привело к тому, что и этнический сепаратизм, и межнациональная напряженность в России ослабли, но можно ли говорить, что страна застрахована от их нового подъема?
Я уже приводил примеры того, как недальновидные политические действия, не учитывающие тенденции этнополитических процессов, способны оживлять этнический сепаратизм. Существуют и другие факторы ухудшения этнополитической ситуации.
Перспективы сохранения целостности России многие аналитики связывают с особенностями ее этнического состава. Российская Федерация в отличие от СССР в целом достаточно однородна в этническом отношении: русские составляют свыше 80 % населения Федерации и численно преобладают в большинстве ее республик. Однако демографическая ситуация меняется, и уже более сорока лет доля русского и в целом славянского населения России сокращается, а удельный вес представителей народов, которые условно можно объединить в одну статистическую группу и определить как «исламские народы», быстро растет [174] . Особенно заметны перемены в этническом составе отдельных регионов.
Русские уже сегодня являются этническим меньшинством в подавляющем большинстве республик Северного Кавказа (за исключением Адыгеи). Процесс их оттока из этих республик начался еще в 1970-х годах, а вооруженные конфликты в регионе, и особенно чеченская война 1994–1996 годов, сделали процесс необратимым.
Об этом можно судить по продолжающемуся оттоку русских не только из Чечни, но и из большинства республик региона. Из Дагестана в 1997–1998 годах уезжало в год по 3–4 тыс. русского населения. Северная Осетия – Алания, Ингушетия, Кабардино-Балкария были республиками с отрицательным сальдо русских мигрантов при положительном сальдо миграции представителей титульной национальности, в Карачаево-Черкесии доля выбывших русских во много раз превосходила долю выбывших мигрантов титульной национальности [175] .
Похожая миграционная ситуация сложилась и в республиках Сибири: в Саха (Якутия), Туве и Бурятии. Но в Якутии и Бурятии главным стимулом миграции русских выступают преимущественно экономические проблемы: закрытие предприятий, где они работали, прекращение выплат северных надбавок к зарплате и лишение рабочих иных льгот, длительные невыплаты зарплат и др., тогда как в Туве отток русского населения был вызван не только неблагоприятной экономической ситуацией (прежде всего массовой безработицей), но и усложняющимися межэтническими отношениями. Только после межгруппового конфликта русских и тувинцев в 1990 году из Тувы выехало 10 тыс. русских.
В республиках Сибири русские сейчас в меньшинстве только в Туве, но их доля уменьшается также в Бурятии и Якутии.
В республиках Поволжья русские по переписи 1989 года составляли меньшинство в Чувашской Республике. В Башкортостане они составляли 42 % населения и были численно наибольшей группой, хотя уступали татарам и башкирам вместе взятым. Тенденция уменьшения доли русских в этой республике стала заметной уже по данным микропереписи 1994 года, и, судя по всему, нынешняя перепись укажет на утрату ими статуса даже относительно большой этнической группы. В Татарстане на протяжении 1990-х годов неуклонно сокращалась доля русского населения на фоне роста татарского, и перепись 2002 года после подсчета ее результатов, скорее всего, также укажет на то, что русские в этой республике могут составить менее половины населения.
Если прогнозы по поводу дальнейшего уменьшения доли русских на Северном Кавказе, в Поволжье и в Сибири действительно сбудутся, то уже в ближайшие годы русские будут составлять меньшинство на значительной части территории Российской Федерации, при этом как раз в тех зонах, где население так называемых титульных национальностей переживает период интенсивного роста этнического самосознания, сопровождающегося усилением их региональной самоидентификации.
На Северном Кавказе, особенно в Чечне, межэтническое напряжение проявляло себя уже с начала 1990-х годов, но две чеченские кампании обострили его до предела. К этому нужно добавить, что вторая чеченская война, которая по своей длительности, числу жертв и масштабам экономического ущерба превзошла первую, пока не привела (и вряд ли приведет) к усмирению чеченского сепаратизма, но уже обострила проблему разделенного лезгинского этноса в связи с ужесточением пограничного режима с Азербайджаном, а также проблему чеченцев-акинцев в Дагестане в связи с концентрацией войск в зоне расселения именно этой этнической группы. Таким образом, война в большей мере разрушает Федерацию, чем само существование мятежной республики. С началом второй чеченской войны стала расти солидарность с Чечней так называемых «лиц кавказской национальности», т. е. всех кавказцев, поскольку многие из них, включая представителей этнических групп, традиционно не ладивших с чеченцами, начали испытывать в городах России такое же давление, которое раньше испытывали чеченцы, так как для ставропольских или ростовских милиционеров «все они на одно лицо и все они потенциальные террористы».
В республиках Сибири, в Якутии, Туве и Бурятии, в ходе этносоциологических исследований 1990-х годов была зафиксирована высокая солидаризация по этническому принципу и более высокая, чем в других регионах (за исключением Северного Кавказа), «готовность к любым действиям во имя интересов своего народа». Например, у якутов чрезвычайно высоки показатели потребности в этнической консолидации (до 80 %), они также остро чувствуют ущемление своих прав по этническому принципу (до 20 %). Для сравнения: среди татар в Татарстане дискриминацию испытывают лишь 5 % опрошенных [176] . Все это дает основания говорить о высоком потенциале негативной этнической консолидации у якутов. Однако это вовсе не принималось во внимание федеральной властью, которая своими действиями, в том числе и упоминавшимся вмешательством в президентские выборы в начале 2002 года, лишь усугубляла этнополитическую ситуацию в регионе.