Вопреки представлениям о Татарстане и Башкортостане как республиках этнического неблагополучия, в них долгое время межэтнические отношения оставались достаточно благоприятными. Например, не более 5-13 % татар, башкир и русских в этих республиках ответили, что им «приходилось испытывать ущемление своих прав из-за национальности» [177] . Это намного более позитивные оценки, чем в среднем по стране, однако уже отмеченные действия федеральных властей, затрагивающие такие важнейшие национальные символы, как язык, способны изменить этнополитическую ситуацию в республиках к худшему.
Этнополитические аспекты модернистского проекта
Можно ли не раскачивать этнополитический маятник?
Описывая механизм колебания этнополитического маятника в постсоветской России, я говорил не о злом роке, не о воле судьбы, а об изменяющихся политических тенденциях, в немалой мере зависящих от конкретных политических и социально-экономических стратегий, выбираемых людьми. Следовательно, тенденции этнополитического развития нельзя считать предопределенными. Угроза нового цикла этнических конфликтов пока является лишь гипотетической, и, на мой взгляд, существуют возможности ее избежать. Нынешний рост этнических страхов и усиление влияния негативных стереотипов среди этнического большинства – это всего лишь массовые настроения, меняющиеся со временем в режиме колебания маятника. Такими настроениями всегда сопровождаются времена, наступающие после крутых политических перемен, – «периоды застоя». В такие периоды политические элиты предпочитают выстраивать бюрократические жестко иерархизированные конструкции и в том числе занимаются конструированием иерархии этнических обществ с главным народом на ее вершине.
Совсем иначе ведут себя власти в периоды социально-экономического подъема и усиления тенденций модернизации общества. В такие времена государственная политика менее идеологизирована и более прагматична. Властям нужна консолидация этнических общностей для совместного решения задач развития. Не случайно в период первых пятилеток Сталин использовал лозунг «дружба народов», а не «руководящий народ» или «старший брат». Нет нужды углубляться в историю, чтобы подтвердить этот тезис. В наши дни в тех регионах России, где наблюдается рост производства, его техническое перевооружение, происходит становление новых отраслей и в связи с этим возникает потребность в притоке рабочей силы, власти активно содействуют межэтническому сотрудничеству и противостоят этническому экстремизму. Примером могут служить Астраханская и Оренбургская области. И наоборот, в преимущественно аграрных областях, ориентированных на сохранение традиционной структуры производства, региональные власти активно эксплуатируют и подстегивают рост этнических стереотипов.
Что особенно важно, в условиях стабильного развития (в отличие от периодов «застоя») этническая идентификация менее актуальна, чем иные – гражданская, профессиональная, политическая и др. Само осознание этнических различий между «мы» и «они» в таких условиях не воспринимается как несправедливость и тем более не служит причиной для конфликтов.
В целом этнические страхи особенно велики в сферах далеких от бытовой повседневности рядового человека, в которых он мало разбирается, – это геополитика, международные дела, национальная безопасность. Здесь он доверяется экспертам, среди которых, к сожалению, сегодня преобладают люди, находящиеся в плену «теории заговоров». В бытовой сфере страхов меньше. Не случайно люди чаще видят в представителях других национальностей врагов государству, чем самим себе.
Развитие экономики, гражданского общества, становление федеративных отношений и местного самоуправления – все это, безусловно, может содействовать нормализации межэтнических отношений. Однако было бы глубочайшим заблуждением надеяться на то, что «невидимая рука рынка» или демократизация политики сами по себе приведут к решению межэтнических проблем.
В Америке расизм процветал до середины 1960-х, т. е. и в периоды экономического развития. Он настолько глубоко проник во все поры общества, что даже в столице страны, в Вашингтоне, в эти годы единственным местом, где черный и белый житель города могли столкнуться, был железнодорожный вокзал. Только туда людей с разным цветом кожи обязаны были пускать, во всех остальных местах действовала жесточайшая сегрегация. Но общество осознало опасность поляризации населения, особенно в условиях изменения соотношения между представителями разных рас, и за 20–30 лет буквально сотворило чудо. Сегодня количество смешанных браков между представителями разных рас в Америке растет; белые семьи усыновляют чернокожих детей, число представителей разных рас на высших государственных должностях увеличивается год от года. Но для того, чтобы произошли такие перемены в общественном сознании, понадобились огромные усилия властей и лидеров общественного мнения.
В России есть определенные предпосылки для оптимизации отношений между народами и культурами. У нас нет ярко выраженных классовых различий между народами, практически все этнические, расовые, конфессиональные группы (включая мигрантов) владеют русским языком в объеме, достаточном для бытового взаимопонимания, в обществе существует память о гармоничных межнациональных отношениях и даже идеализация определенных моделей этих отношений (модели «интернационализма» и «дружбы народов). Пусть в реальности эти отношения были далеки от идеала, но уже то обстоятельство, что в сознании многих людей есть представления о том, что народы могут жить в дружбе и мире, само по себе может содействовать развитию толерантности. Вместе с тем в России для преодоления расовых, этнических и религиозных фобий могут понадобиться несоизмеримо большие усилия, чем в Америке, хотя бы потому, что у нас нет ни полноценного рынка, ни настоящей демократии, ни традиций уважения к либеральным ценностям, без которых невозможно сформировать уважение к другим народам и культурам.
Еще важнее то, что идеи, с помощью которых в Америке и во многих других странах удалось в значительной мере погасить вспышки межкультурных конфликтов, в России не получили широкой поддержки даже в элитарных слоях. В тех самых, которые призваны вырабатывать программы (проекты) национального развития.
Этническая политика: модернистский проект
Сегодня, как и 150 лет назад, в России обсуждаются два конкурирующих между собой политико-идеологических проекта – традиционалистский и модернистский. Каждый из них явно или неявно предполагает в качестве составной части свою модель этнополитического устройства страны.
Традиционалистские проекты, основаны ли они на сталинской модели «старшего брата» и матрешке национально-территориальных образований или на имперской уваровской триаде («православие, самодержавие, народность»), представляют собой жестко иерархические конструкции. Подобные конструкции предполагают, во-первых, концентрацию власти на верху пирамиды; во-вторых, ту или иную форму сегрегации людей по этническому или религиозному признаку; в-третьих, устойчивость этнополитической системы достигается в них исключительно или преимущественно путем подавления и подчинения.
Этот принцип проявляется и в современной России, несмотря на то что политический режим в ней несоизмеримо более демократичен, чем все предыдущие в советский и досоветский периоды. Тем не менее федеральная власть выдвигает в качестве основного инструмента удержания Чечни в составе Федерации ту самую идею подчинения («она должна подчиниться нашим законам»), какую и в XIX веке выдвигали власти Российской империи в ответ на притязания «польских сепаратистов» на независимость. И реформа федеративных отношений также построена на принципах подавления региональных лидеров и административного понуждения их к подчинению. Таким образом, реформа развивается в традиционалистской парадигме, игнорируя ту часть мирового традиционного опыта, который подсказывает правителям, что необходимо по крайней мере сочетать кнут с пряниками.
Из всего предшествующего анализа достаточно определенно, на мой взгляд, проступает авторская позиция, которая сводится к признанию традиционалистского проекта утопичным хотя бы потому, что у него нет ресурсов для реализации и к нему в полной мере применимы слова Чаадаева, еще в XIX веке определившего традиционалистские взгляды, очень похожие на нынешние, как «ретроспективную утопию». Однако сама попытка навязать обществу этот утопический проект опасна, поскольку нарушает равновесие между этническими общностями и увеличивает отчужденность населения от власти.
В этом разделе мне хотелось бы обозначить основные особенности и преимущества модернистского проекта этнополитического развития. Главной особенностью такого проекта при всех возможных его вариациях является принцип добровольной, осознанной интеграции этнополитических акторов в рамках гражданской нации. Такая интеграция должна быть легитимизирована не только юридически, но и морально, а также привлекательна в сравнении с неинтегрированным способом жизни. Интеграция может быть привлекательной, если она повышает «жизненные шансы» (lifechances) людей и увеличивает совместные выгоды сообществ и при этом не допускает сегрегации людей по этническим, расовым или религиозным причинам. В этих целях модернистский проект этнополитической интеграции включает в себя элементы мультикультурализма и политической корректности, которые призваны исключить саму угрозу проявления насильственной ассимиляции, растворения малочисленных общностей в больших. Эти принципы предполагают расширение возможностей использования совместного культурного потенциала участников интеграционного процесса при сохранении и даже развитии, возрождении их регионального и культурного своеобразия.
В этой же связи чрезвычайно важен и третий принцип модернистского проекта этнополитической интеграции – принцип децентрализации власти и автономизации регионов.