Все современные концепции интеграции предусматривают механизмы, не допускающие концентрации власти у центрального правительства в национальном государстве как за счет горизонтального распределения власти между различными ее ветвями, так и за счет вертикального распределения между центром и регионами. Доминирующей тенденцией мирового развития сейчас является процесс сосредоточения функций центрального правительства на решении узкого круга фундаментальных задач и передаче все большего объема полномочий из центра региональным органам власти и местному самоуправлению.
Эти общие принципы можно было бы дополнить рядом частных, вытекающих из общей идеи этнополитической интеграции [178] .
Принцип гражданской национальной самоорганизации. Он предусматривает создание условий, позволяющих представителям различных национальностей самостоятельно определять и реализовывать свои национально-культурные цели, защищать свои права и свободы, представлять и отстаивать через общегосударственный механизм власти свои интересы и развитие своей культуры, создавать свои политические институты, а также ассоциации, общества и другие организации гражданского общества в рамках действующего законодательства Российской Федерации и ее субъектов. Важнейшим условием свободной национальной самоорганизации народов России является расширение регионального суверенитета и местных полномочий, что делает институты власти более близкими и более чувствительными к запросам различных этнических групп, живущих в одном государстве. Вместе с тем должна быть повышена ответственность местных руководителей и одновременно снижена возможность переноса ими ответственности за свои ошибки на другие территориальные звенья управления. Это повышает уровень доверия во взаимоотношениях федерального центра и регионов и снижает вероятность возникновения на этой основе конфликтов, в том числе и этнополитических.
Принцип национального патернализма состоит в обязанности властей обеспечивать фактическое равенство, оказывая преимущественную поддержку наименее защищенным этническим группам, которые в силу их малочисленности, проживания в экстремальных экологических условиях или в результате некоторых исторических обстоятельств обладают меньшими по сравнению с остальным населением возможностями для самоорганизации, саморазвития и самозащиты. Прежде всего речь идет о так называемых «коренных малочисленных народах».
Западные ученые выработали более десятка концепций этнополитической интеграции как в масштабе национальных государств, так и в наднациональных системах типа Европейского сообщества [179] . Основные различия между этими концепциями в основном состоят в особенностях интерпретации авторами движущих сил и механизмов интеграции. Назову лишь некоторые наиболее фундаментальные концепции.
Зачинатель коммуникативной концепции Карл Дойч полагал, что рост объемов и увеличение разнообразия контактов, связей и обменов между группами больше, чем другие факторы, стимулируют их объединение как на международном, так и на национальном уровне [180] .
Нормативно-ценностная концепция, восходящая к М. Веберу, акцентирует основное внимание на акультурации групп, сближении их ценностей и выработке единых норм поведения.
Функциональная (или неофункциональная) концепция развивается многими современными исследователями, например Д. Митрени и Э. Гаазом, но основана на постулатах, которые заложили в 1920-1930-х годах Б. Малиновский и А. Редклиф-Браун и позднее развил Т. Парсонс. Функциональная концепция выводит основные предпосылки интеграции из места и роли этнополитических акторов в системе социального взаимодействия, а также из их функций, которые в решающей мере определяют интересы участников интеграции и их ценностные предпочтения в этом процессе.
Дискуссионные вопросы этнополитической интеграции
Концепции этнополитической интеграции при всем их различии не являются конкурирующими и дополняют друг друга в некоторых аспектах. Вместе с тем остается немало теоретических проблем интеграции, которые вызывают оживленные научные и политические дискуссии. Поэтому, предлагая модель этнополитической интеграции в качестве ключевого звена модернистского проекта, нам придется очертить хотя бы пунктиром проблемные, дискуссионные зоны этой концепции.
«Гражданская нация». Самым спорным является само определение нации. В науке уже несколько десятилетий ведется дискуссия о природе и сущности этого явления. Существует множество разновидностей теории нации, и даже сама классификация этих концепций весьма затруднительна, поэтому является предметом специальных исследований [181] . Многие известные авторы, видя малые сдвиги в сближении позиций специалистов в этом диспуте, предлагают вообще обходить это понятие. Так, Э. Хобсбаум, один из известных специалистов в области теории наций и национализма, предложил сделать это понятие предельно конвенциональным и называть нацией любую группу, претендующую на такое название [182] . По мнению В. Тишкова, «нация – это политический лозунг и средство мобилизации, а вовсе не научная категория», поэтому, по его мнению, «это понятие как таковое не имеет права на существование и должно быть исключено из языка науки» [183] . Впрочем, в той же книге (буквально на следующих страницах) и в последующих публикациях он активно использует понятие «нация», и особенно часто «гражданская нация», а также «многонародная нация» как наиболее адекватные ее формы.
Почему возникли такие трудности? Во-первых, в силу реальной сложности предмета, в котором переплелись этнические и гражданские свойства и функции. Во-вторых, по причине реального многообразия исторических моделей формирования наций, тогда как в головах некоторых ученых (не только российских) сохраняется однолинейное восприятие мира – «может быть только так, и не иначе». В-третьих, и это самая большая проблема, сам термин «нация» имеет разный смысл в языках разных народов мира, и эти различия исторически закрепились. Во французском и английском языках они связаны с гражданством людей (nationality), в русском и в некоторых других с этничностью. Когда американцы говорят «американская нация», то понимают под этим граждан, всех граждан Америки вне зависимости от их этнической принадлежности. В России никому и в голову не придет сказать «российская нация», зато часто говорят: «Ты к какой нации принадлежишь – к русской или к украинской (якутской, татарской и т. д.)?» Впрочем, эти различия обусловлены не только и не столько особенностями языка, сколько спецификой исторического развития. Как уже отмечалось, ни в Российской империи, ни в Советском Союзе гражданская трактовка нации не могла возникнуть и тем более прижиться. Да и в современной России на пути такого понимания стоит немало преград.
Помимо двух названных смыслов понятия нации – как гражданства и как этничности – в XX веке в политическом лексиконе возникло еще и третье – нация как синоним государства. Такой смысл заложен в терминах: Организация объединенных наций, Национальная армия, Совет национальной безопасности и др. Однако и в этом случае мы можем говорить о разных смыслах одного и того же термина. Для людей западной культуры, в которой приоритет нации по отношению к государству стал элементом культурной традиции, вполне естественна замена двух слов «государство-нация» (national-state) одним, предполагающим, что государство отражает интересы нации как общества. В России же такая замена приводит к прямо противоположным результатам: она позволяет государственному аппарату полагать, что он представляет нацию как государство.
Можно себе представить, какая путаница возникает в головах людей, если к этому еще добавить, что о нации толкуют представители разных наук и научных школ, у которых сложились свои традиции и свои представления о нации.
В силу разного понимания одних и тех же терминов часто возникают идеологические споры даже среди людей, которые, по сути, являются идейными единомышленниками, но говорят на разных научных и этнических языках. Например, А. Янов, человек, мысли которого мне чаще всего близки, спорит с западными учеными Р. Пайпсом, А. Туминез, Д. Дэнлопом (к этой же группе он причислил и Д. Хоскинга, который на самом деле, как говорится, «из другой оперы»), отмечающими, что в научном мире существует консенсус относительно следующих утверждений: во-первых, что исторически Россия никогда не была «государством-нацией», во-вторых, что создание такого государства ставит заслон на пути возвращения России в состояние империи [184] . Не буду приводить довольно длинных возражений на это российского историка, сопровождающихся историческими ссылками, скажу лишь, что они сводятся к следующей мысли: России нужна федерация, а вовсе не государство-нация [185] .
Думаю, эта полемика – результат недоразумения. Уверен, что и Янов поддержал бы отвергаемый им консенсус, если бы осознал, что все перечисленные им ученые трактуют термин «государство-нация» в гражданском смысле, как такое государственное устройство, в котором власть находится у граждан, а не у самодержца, и нация представляет собой ипостась гражданского общества. Вряд ли А. Янов станет спорить с тем, что демократического гражданского государства в России не было до 1991 года (сам же историк об этом и говорит, ставя знак равенства между авторитаризмом и самодержавием), а гражданское общество не сложилось и сегодня. Может возникнуть вопрос, а зачем нужна такая сложная конструкция, пишущаяся через дефис, если можно просто говорить о демократическом государстве, не создавая путаницы с использованием столь неоднозначно трактуемого термина «нация»? Не знаю, как для западных стран, но для новых неокрепших демократий такие упрощения были бы крайне нежелательными.
Мы уже говорили о том, что гражданская нация выполняет множество функций по отношению к государству. «Нация, – пишет Эмерсон, – стремится овладеть государством как политическим инструментом, с помощью которого она может защитить и утвердить себя…нация фактически стала тем, что придает легитимность государству. Если в основу государства заложен любой другой принцип, а не национальный, как это имеет место в каждой имперской системе, то его основы в век национализма немедленно ставятся под сомнение» [186] . Нация не только легитимизирует государство, но и формирует национальные интересы, которые должны переплавляться государством в политические стратегии. Главное же, что нация, как общество, объединенное единством гражданских ценностей, только одна и способна предотвратить перерождение демократического государства в тоталитарное.