Не исключено (хотя и не обязательно), что подобным же образом могут развиваться события, связанные с проблемой Чечни, в Российской Федерации.
В тех случаях, когда противоречия между этнической и гражданской идентификацией не заходят так далеко, как в Израиле, а взаимоотношения между государством и этническими (конфессиональными и др.) общностями не отягощены многолетним вооруженным конфликтом, задачи поддержания, развития или формирования национальной консолидации на гражданской основе вполне решаемы. Такие задачи можно даже считать рутинными для многих государств, особенно для тех, в которых ядро этнических меньшинств сложилось не в результате их миграции, а вследствие предшествующей колонизации этнических территорий.
Как показывают исторический опыт и современная практика демократических государств, в качестве основного средства устранения или ослабления подобных конфликтов (особенно на латентных его стадиях) выступают не сила, не административное принуждение и даже не столько пропаганда и просвещение, сколько социально-экономические меры, повышающие привлекательность гражданской интеграции по сравнению с этническим изоляционизмом и сепаратизмом.
Чаще всего выделяются следующие преимущества интеграции для индивидов и общностей:
• рост экономических выгод и возможностей в результате возрастания экономических связей, кооперации, реализации совместных экономических программ;
• повышение уровня защищенности и безопасности (как от внешних, так и от внутренних угроз) на основе коллективных усилий за счет создания системы предупреждения, предотвращения и урегулирования этнополитических конфликтов, усиления роли и повышения эффективности деятельности общенациональной системы защиты прав человека;
• увеличение возможностей для социальной и территориальной мобильности людей и устранение барьеров для движения товаров, услуг, информации;
• возрастание возможностей для политической самореализации всех участников сообщества, прежде всего региональных элит, за счет сближения этнических элит, обеспечение их взаимодействия; формирование и развитие политических институтов для координации этнополитических процессов;
• повышение взаимного доверия всех участников интеграции и рост предсказуемости их поведения за счет сближения ценностей представителей разных национальностей и формирования общих норм жизнедеятельности в процессе роста значимости общегражданской идентичности.
Этнополитическая интеграция – это не состояние, а процесс, который необходимо постоянно поддерживать, прежде всего за счет расширения возможностей для самореализции индивидов и общностей.
Интеграция должна охватывать разные сферы жизнедеятельности людей и общества, при этом интеграция в одних сферах неизбежно стимулирует аналогичные тенденции в других. Так, социально-политическая интеграция активизирует интеграцию в ценностно-нормативной сфере, которая, в свою очередь, стимулирует развитие всего интеграционного процесса. Интеграция во внешней политике благотворно сказывается на интеграционных процессах во внутренней политике. Например, в Болгарии долго весьма болезненной оставалась проблема турецкого меньшинства, в Румынии – венгерского, а к Венгрии предъявляли претензии почти все ее соседи за ее, скажем так, «чрезмерно активный» подход к защите своих соотечественников за рубежом. Однако, когда эти государства поставили себе цель интегрироваться в Европейское сообщество, они, стремясь соответствовать обязательным нормам, принятым в сообществе, довольно быстро и успешно продвинулись в решении проблем национальных меньшинств в своих странах и в изменении политики по отношению к своим зарубежным соотечественникам.
Одним из требований, которое предъявляет ЕС к своим членам, является и мультикультурализм.
Мультикультурализм – это совсем «свежая» концепция, которая вошла в научный оборот лишь в конце 1980-х годов и уже в силу своей молодости пока не имеет серьезной теоретической основы. Сам этот термин крайне неопределенен, хотя и употребляется в последнее время чрезвычайно широко во многих странах мира [190] . Даже правительства тех стран, которые провозгласили мультикультурализм в качестве своей официальной политики (Канада и Австралия), существенно не прояснили специфические черты этого концепта. Там он используется сугубо инструментально: в Канаде – в качестве инструмента урегулирования отношений между франкофонами Квебека и англоязычным большинством остальных провинций, а в Австралии – для привлечения иммигрантов, поток которых к началу 1970-х годов сильно уменьшился, что повлекло за собой неблагоприятные последствия для экономической и демографической ситуации в стране. Тем не менее, при всей теоретической неопределенности этого концепта его популярность заложена в основном постулате, признающем самоценность культурного разнообразия страны (региона, всего мира) и принципиальную невозможность (недопустимость) ранжирования культур (в том числе этнических) по принципу «низшая – высшая», «главная – второстепенная» или «государствообразующая – прочие».
Опыт последних десятилетий доказал несостоятельность как советской, так и многих западных этнополитических доктрин, постулировавших стирание этнических различий и затухание этнического самосознания народов под воздействием индустриализации, урбанизации и глобализации. Напротив, этническое самосознание лишь обостряется в результате сопротивления указанным унификационным тенденциям. Вместе с тем оно возрастает также под влиянием демократизации общества, при увеличении возможности свободного волеизъявления граждан. Так, расширение в России возможностей свободной этнической самоидентификации обусловило появление новых этнических общностей, точнее, фиксируемых самоназваний (этнонимов) в период между последней советской переписью населения (1989) и первой российской (2002). Статистика фиксирует 176 этнонимов в России, но могла бы учесть и значительно большее их количество. Оказалось, что многие этнические общности, считавшиеся в советское время ассимилировавшимися с родственными народами, на самом деле сохраняют свою этническую самобытность и особое самосознание.
Этнические общности, как, впрочем, и любые другие, например социальные и культурные, конечно же нельзя отождествлять с биологическими организмами, однако они имеют свои внутренние механизмы функционирования. Это прежде всего коллективные представления, пусть даже во многом мифологизированные, а именно: историческая память как комплекс значимых исторических и культурных событий, воспринимаемых как символы истории народа; общая «историческая территория» или память о ней как о родине (прародине); один или несколько элементов общей культуры, чаще всего это язык и некоторые культурные традиции; та или иная мера этнической солидарности, которая может быть использована для политической мобилизации, и конечно же общее самоназвание, самое устойчивое в комплексе культурных свойств [191] .
Весь этот комплекс свойств (или их часть) обеспечивает возможность поддержания этнической самоидентификации (самоопределения) как индивида в группе, так и одной этнической общности по отношению к другим. Изменение характера отношений между группами ведет к изменению этнических свойств, выступающих в качестве маркеров этнических границ. Этнические свойства, безусловно, пластичны, и в предыдущих главах я подчеркивал неизбежность их исторических изменений. Вместе с тем я считаю сам феномен этничности весьма устойчивым и полагаю крайне маловероятной в обозримом будущем полную деэтнизацию как человека, так и человечества. То, что часто называют утратой этничности, на самом деле обычно является лишь сжатием поля культурных свойств либо переменой этнической самоидентификации, реже ее усложнением за счет формирования множественной этнической идентичности и чаще всего связано с относительной деактуализацией этничности по сравнению с другими формами идентификации, такими как гражданская, профессиональная, политическая и т. д. Однако и в этом случае какие-то элементы этничности сохраняются, хотя бы потому, что люди в своей повседневности мыслят и говорят на каком-либо этническом языке, а не на искусственном эсперанто. Язык же – это не только средство коммуникации, но и система смыслов, всегда имеющих и некую этническую окраску.
В современных условиях России можно говорить не только о высокой сохранности этнического самосознания, но и настоящем буме этнического самосознания. Одним из следствий его роста является политическая активизация этнических элит, увеличение числа общественных и политических организаций, инициативных групп, выдвигающих от имени народов политические требования и формулирующих политические лозунги или программы. Этот процесс развивается в России под воздействием как общемировых тенденций, так и ряда специфических обстоятельств. Из последних наиболее существенным является эффект цепной реакции, когда политизация этнических элит союзных республик бывшего СССР быстро перекинулась на элиты российских автономий, а затем распространилась и по другим этническим общностям.
В России этот процесс оценивается негативно не только властями, но и значительной частью экспертного сообщества. Почти как догма утвердились два взаимосвязанных представления: во-первых, что политизация этничности непременно ведет к политическому экстремизму, во-вторых, что место этническому своеобразию есть только в традиционной культуре, понимаемой крайне узко как создание ансамблей песни и пляски или проведение культурных фестивалей. Между тем попытки «затолкнуть» этническую активность только в сферу фольклора нигде в мире не увенчались успехом. Этничность нельзя отменить, а ее политизацию нельзя (опасно) запрещать. Вместо этого ее можно направить в цивилизованное русло. В большинстве демократических стран сложились этнические организации, которые отстаивают интересы своих членов и поддерживают на выборах те или иные партии или кандидатов в сенаторы, в губернаторы или в президенты. В Америке, например, стены офисов армянских, еврейских, мексиканских, итальянских, китайских и прочих организаций увешаны портретами их лидеров, пожимающих руки губернаторам, конгрессменам, сенаторам или даже президенту страны. И в подавляющем большинстве случаев политики сами ищут поддержки у таких организаций. Политизация этничности сама по себе не более опасна, чем появление профессиональных, конфессиональных, женских или молодежных организаций, ставящих перед собой некие политические задачи. Развитие каждой из них может привести к политическому экстремизму, если их активность направлена на доказательство своей исключительности и достижение неких преимущественных прав и привилегий. Однако эти же организации могут содействовать становлению и развитию гражданского общества, если сосредоточивают сво