«Разговор о движении от империи к нации не только пустой, но и контрпродуктивный»
Моя точка зрения гораздо ближе к точке зрения господина Попова, чем к точке зрения Эмиля Паина. Я считаю разговор о движении от империи к нации не только пустым, но и контрпродуктивным. Прежде всего потому, что это ни в коей мере не академический поиск. Это две идеологемы, которые родились в условиях очень острой политической борьбы в бывшем Советском Союзе в конце 1980-х годов. Безусловно, Ельцин не мог сказать, что он блокируется с прибалтийскими и грузинскими националистами потому, что так ему было быстрее и легче пройти в Кремль. Соответственно, была найдена формулировка, что движение будет идти от империи к демократической России.
Здесь очень много говорилось о том, насколько обманчив сам по себе термин «империя». Я думаю, что к бывшему Советскому Союзу это относится втройне. Действительно, СССР был особой империей, у которой не было никаких заморских территорий, которая была по своему типу гораздо ближе к таким континентальным империям, как Оттоманская империя или Австро-Венгрия. Принципиально важно то, что Советский Союз был таким государственным образованием, которое, так или иначе, смогло пройти процесс модернизации в ХХ веке и обеспечило формирование тех наций, на базе которых и были образованы самостоятельные постсоветские государства. Поэтому сам по себе такой конструкт ничего не дает в теоретическом плане. Понятно, что это идеологическое прикрытие, которое поначалу обосновывалось потребностями политической борьбы. В 1990-е годы оно обосновывалось тем, что нужно было как-то уйти от упреков за издержки перехода к рынку. В качестве пугала было избрано советское прошлое, хотя в нем и горбачевский период, где тоже было движение и к рынку, и к политической демократии. Причем, если взять целый ряд показателей, например свободные выборы, то сейчас очевидно, что наиболее свободными они у нас были в 1989–1991 годах.
Столь же малопродуктивной мне представляется идея национального государства. У нас огромные трудности с переводом мировых понятий на русский язык. Это особая проблема и одна из причин наших бед. Все-таки в английском языке nation state – это не национальное государство, а нечто другое, это нация-государство. Здесь справедливо говорилось о том, что, строго говоря, не существует никаких национальных государств и, скорее всего, не будет. И здесь дело не столько в том, что создается Европейский союз, а, скорее, в том, что даже элементы, которые образуют ЕС, все меньше и меньше подходят под разряд национальных государств. Там появляются огромные этнические и религиозные меньшинства. Это очень большая проблема для ЕС. Они не могут оставаться демократическими государствами, оставаясь на позиции государства национального.
Эмиль Паин не зря упомянул принятый во Франции закон, запрещающий ученикам носить в школе символы принадлежности к той или иной религии. Но все сказанное им в отношении Франции в некоторой степени касается и других европейских стран, где образуются такие огромные этнические анклавы. Я думаю, это очень большая проблема и для Соединенных Штатов. У меня серьезные сомнения, что знаменитый американский плавильный котел способен переплавить испаноязычных американцев, потому что их слишком много, они слишком компактны, за ними стоит большой и мощный культурный пласт. Более того, за ними стоит Латинская Америка, которая по своему весу и основным компонентам ничуть не меньше, чем англоязычная основа страны. Мне представляется, что этот разговор, даже если убрать политический подтекст, малосодержателен и малоперспективен.
Поэтому лучше всего уйти от этой формулы, модели перехода. Нужно прийти к попытке построить демократическое государство, рыночную экономику и открытое общество, исходя из того, что у нас имеется. Я думаю, что в этом смысле наши стартовые позиции ничуть не хуже, чем у других стран. Надо присмотреться к тем странам, которые стартовали в еще более трудных начальных условиях и, тем не менее, решали эти сложнейшие задачи модернизации, исходя из того, что имели. Я думаю, что здесь самый интересный пример – Индия, с ее этническим и религиозным составом, традициями. Если мы присмотримся к этому без идеологических предубеждений и подумаем, как нам, исходя из существующих обстоятельств, построить демократическое общество и правовое государство в России, то, мне кажется, это будет более верный путь.Анатолий Адамишин (вице-президент Ассоциации евро-атлантического сотрудничества):
«Сторонники особого пути России сознательно смешивают понятия „цивилизационный выбор“ и „национальная самобытность“»
Национальный вопрос является частью более широкого вопроса: какое общество мы строим и как позиционируем себя на международной арене? Не так давно мне казалось, что Россия уже сделала свой цивилизационный выбор. Но сейчас опять начинаются разговоры об ее самобытности, о третьем пути. Меня это сильно беспокоит, потому что, на мой взгляд, от этих разговоров – всего шаг до самоизоляции. Япония, Китай, Индия – это не полуазиатские, а азиатские страны, но, тем не менее, они заимствуют у западной цивилизации не что-то маргинальное, а нечто существенное, что определяет эту западную цивилизацию, и успешно адаптируют заимствования к своим условиям. Не здесь ли секрет успеха этих стран? И не в этом ли неудача тех стран, которые не желают замечать, что западная цивилизация, при всех ее недостатках, многовековым опытом показала наилучшие результаты не только с точки зрения благосостояния государств, но и с точки зрения создания оптимальных условий для развития личности?
Мне кажется, что сторонники особого пути России сознательно смешивают понятия «цивилизационный выбор» и «национальная самобытность». Выбор кардинального пути движения не есть перечеркивание национальных особенностей. Китайцы используют очень многое из западного опыта, но остаются до мозга костей китайцами. Точно так же, как есть европейская цивилизация и есть одновременно ее итальянская, французская, немецкая и прочие и прочие составляющие. Я хочу процитировать Достоевского, который одним из первых осознал это различие между общим и частным: «К немцу надо особенно привыкать. С непривычки его весьма трудно выносить в больших массах». Или: «Рассудка француз не имеет. А и иметь его почел бы за величайшее для себя несчастье». Достоевский смело отмечал эти национальные своеобразия отдельных составляющих Европы и, вместе с тем, очень высоко ставил Европу в целом: «Все, что есть в нас от развития, науки, искусства, гражданственности, человечности, все оттуда, все от Европы».
Как решаются сейчас в Европе национальные проблемы? Примерно так же, как мы пытались решить их в Советском Союзе, создавая новую форму общности – советский народ. Мы не смогли решить эту задачу, более того, уничтожаем то, что еще осталось положительного. Но мы не преуспели именно потому, что у нас не было тех компонентов, которые составляют основу для решения национального вопроса, а именно: рыночной экономики, демократии, гражданского общества. Франция и Германия десятки лет воевали между собой. Почему же сейчас они не имеют друг к другу территориальных претензий? Потому, что французу и немцу не столь важно, какой национальный флаг развивается в Эльзасе до тех пор, пока условия их жизни экономически, политически и граждански более или менее одинаковы, а границы открыты. Это и есть наш путь. Он долог и тяжек.
Еще раз процитирую Достоевского: «А трудов мы не любим, по одному шагу шагать нет привычки. Лучше одним шагом перелететь до цели». Секрет же заключается в кропотливом повседневном труде, направленном, прежде всего, на развитие рыночной экономики и построение подлинного демократического общества, где укрепление единства сочеталось бы с защитой многообразия. В этом случае национальные проблемы поблекнут на фоне равных возможностей для всех. Готового образца сообщества такого типа не существует. Но, при всей специфике, движение выбрано правильно. А рецепты типа «Россия для русских», «Россия как русское православное государство», «либеральная империя» и прочее – это возврат к прошлому. Мы потеряли Советский Союз. Хотим ли мы потерять и Россию?Владимир Илюшенко (председатель дискуссионного политического клуба интеллигенции «Московская трибуна»):
«Имперский или неоимперский национализм прежде всего является идеологией российской бюрократии»
В современном общественном сознании патриотизм намертво сцепляется с национализмом. Они никак не разделены, их путают, подменяют одно понятие другим. Националисты называют себя патриотами, и с этим все, в том числе СМИ, соглашаются. Националистам это, естественно, удобно. На самом деле это прикрытие, потому что их патриотизм является не проявлением любви к Родине, а проявлением ненависти к другим. Это наука ненависти, если вспомнить известную публицистическую статью Шолохова, популярную во время войны. Это наука ненависти к вестернизации, к Америке, к пятой колонне, будто бы процветающей и правящей у нас. Причем к этой пятой колонне по желанию можно отнести кого угодно – демократов, либералов, инородцев, инакомыслящих, инаковерующих, т. е., по выражению Рогозина, «общечеловеков». Враги – это нерусские. Хотя и русские в любой момент могут попасть в категорию врагов, если они не согласны с националистами.
Патриотизм – это нормальное человеческое чувство, которое абсолютно не нуждается в оправдании. Другое дело, когда патриотизм идеологизируется и становится оружием в руках националистов из интеллигенции, которую называют почвенной или традиционалистской. Существует отчетливый критерий, который позволяет отличить патриотизм от национализма. Патриотизм – это любовь к своему народу, к своей Родине, национализм – это ненависть к другому народу или народам. Язык патриотизма – язык любви. Язык национализма – язык вражды. Я уже говорил тут о части интеллигенции, которая берет на вооружение все эти вещи, но нужно сказать, что этот имперский или неоимперский национализм, прежде всего, является идеологией российской бюрократии.