Шишкин в недоумении пожал плечами. Тут поднялся – не то, чтобы лес рук, но всё же часть присутствующих робко подняли руки, и мы с Лёней, воспользовавшись заминкой, закричали:
– Даешь аукцион!
Так Шишкин начал один из своих блистательнейших аукционов, ничуть не хуже известных публичных торгов, где, по слухам, мэр Лужков даже продал свою кепку!
Лёня надел белые перчатки, изящно дополнившие черный костюм, в котором он обычно снимается с Луной, и приготовился выносить на суд публики произведения.
Изысканный, строгий, в белоснежных перчатках, он подносил и ставил на мольберт работы. Начали с Бильжо. Не пошло. Тогда Шишкин сказал:
– Ну, что ж, господа, выставляем сразу “сливки”!
И они выставили Костю Батынкова. Начальная цена – сорок тысяч рублей.
Народ притих, никто не решался вступить в борьбу. Смотрю, Лёня мне яростно подает знаки, давай, мол, покупай ты! Я подняла руку. Шишкин три раза стукнул колотушкой по чаше, и она одобрительно загудела.
– Картина продана!
Все ахнули, ситуацию раскачали.
За голого Кулика началась нешуточная борьба, победила Лена Куприна-Ляхович, вот тогда и понеслось: Шишкин был в ударе, метал громы и молнии, расхваливая художников на все лады, и до того завел публику, жонглируя деревянной колотушкой, что Тишков едва успевал подносить картины и фотографии. За мою картину “Синяя птица” вместе с книгой “Учись видеть” боролись дельфинцы Александр и Николь Гратовские с Женей Маршинским, подняли цену до двадцати тысяч рублей. Лот ушел к Гратовским. Следующий мой лот – книга “Мусорная корзина для Алмазной сутры” с иллюстрацией к ней Тишкова – была продана быстро и без борьбы.
Самыми темпераментными покупателями оказались милейшие мама и сын, юноша приобрел литографию с ангелом Васи Власова, Лёнину Луну, освещающую Тайвань, и здоровенную картину маслом “Выпь в камышах”; мама задумала украсить луной над Тайванем свою спальню, а “Выпь в камышах” подарить невесте сына.
В итоге “с молотка” ушло более половины лотов, так что смело можно сказать: аукцион удался на славу. Заключительным аккордом стала роскошная золотая рама с Поленовым, и этот комплект мгновенно снискал покупателя!
После чего Шишкин торжественно объявил аукцион закрытым.
А на экране в просторной красной рубашке появилась Ира со вскинутыми в танце руками. К фортепиано вышла Полина Осетинская, знаменитая пианистка. Я-то знала, что она подруга Иры, а она – что я тоже – нет, поэтому не ожидала встретить меня на этом зажигательном мероприятии.
С Полиной мы изучали хинди по телевизору в передаче “Полиглот”. Любой здравомыслящий человек бы на моем месте с благодарностью отклонил подобное предложение, наш сын Серёжа не переставал удивляться: “Это каким надо быть бездельником, чтобы взять и ни с того ни с сего изучать хинди…”
Но Ира сказала: “Иди обязательно! Просто позор будет, если откажешься. Такое классное предложение!” А мы ведь не знали с ней, что Дима Петров будет преподавать латинскими буквами, мы думали – шрифтом деванагари. И всё равно она меня послала на этот подвиг.
Ночи напролет я зубрила, записывала, выписывала, ни свет ни заря освежала в памяти, старалась из последних сил, глотая слезы, – уже у всех начало получаться, только не у меня, уж нового материала – полтетради, а я еще старый никак не освою, все у меня конструкции разговорные поехали в разные стороны, ни по-русски больше не получается, ни на хинди, застряла где-то посередине. К тому же на всём скаку мне тоже выдрали “колченого”: так что – озарить мой провал на ниве языкознания лучезарной улыбкой не представлялось никакой возможности.
Лёня говорит:
– Ерунда, всё отлично! Да за одно то, что ты решилась там сесть среди них, – тебе орден надо дать. Они все – кто на сорок лет тебя младше, кто на двадцать, а ты наше поколение представляешь, стариков самоучек, нам что – на свалку? Нет, мы тоже учиться хотим. Ирка права: неважно чему, неважно, что нам это не пригодится, а мало ли? И вообще, то, что ты в студию смогла прийти, несохранная, не потерялась по дороге, восьмой день с утра выходишь из дома в приличном виде, сидишь без очков, не кашляешь, не чихаешь, тебе тугоухость поставили, а ты что-то слышишь, разбираешь, что Петров говорит, тем более на хинди, в твоем возрасте многие вообще на улицу носа не высовывают, так им опротивел этот мир. Подумаешь, телефон забыла и с тобой никто связаться не может, ни шофер, ни редактор, ты им сказала бы – вы отдаете отчет, сколько мне лет? А я к вам бегаю, хинди изучаю. Ты просто герой – в чистом виде, и на этом стой. А то, что все уже нас моложе, красивее и умнее, это неважно, нам главное живым бы быть…
В общем, Полине был нужен человек, который переворачивает страницы нот. Пыль с фортепиано она сама смахнула, сама поставила один стул на другой, чтобы сидеть повыше, а играть и одновременно переворачивать ноты – это сложно для музыканта, вот она меня тихо спрашивает:
– Марина, вы умеете читать ноты?
– Нет, – говорю.
– Ничего, – сказал Полина, – садитесь рядом, я вам буду кивать.
И зазвучала божественная музыка, что-то рождественское, Иркино любимое, все слушали Осетинскую и смотрели на Иру. Одна только я глядела во все глаза на Полину, чтоб, не дай бог, не прокараулить кивка. Над фортепиано горели лампочки, Полина играла, я листала страницы, Ира парила над нами в огненном платье, закрыв от блаженства глаза.
– Всё же получилось, – как бы говорила Ира. – Что вы так перепугались, мои незабвенные друзья? Я была с вами, я помогала вам, и вы справились!
Покупатели стали забирать картины, уносить в свои автомобили и, конечно, выпивать. Шишкин клюкнул рюмку коньяка, важно заметив, что если он ведет аукцион, то успех гарантирован. Гратовские подарили мне свою книгу и фильм, где Николь плавает с китами на Канарах. Лена Ниверт сфотографировалась с картиной художницы из Голландии, которая победила рак и после чудесного исцеления стала писать пейзажи бескрайних полей разноцветной травы.
– Я пошлю эту фотографию Ире, – сказала Лена. – Пусть увидит, что мы были здесь все вместе, и как мы любим ее.
“Мариша, жду твоих писем как ворон – нет, не крови, а рассвета в старом парке, около родительского дома (его, правда, Грачевским зовут), чтоб прокаркать с ветки дуба – ЕЩЕ, ЕЩЕ… – писала мне Ира после моего красочного рапорта об аукционе. – Ничто так не освежает, как твои зарисовки нашей бренной и петлистой, откосой, но такой удивительной жизни.
Солнце, ты посмотри какое Солнце в вышине…
Солнце – оно тепло свое несет тебе и мне
Солнце – над непогодой и невзгодами взошло
Чистоту оно лугам вернуло, спелость вишням дало.
А если удивляться, удивляться, удивляться чудесам
Распахнутого сердца не жалея
А если жить, а если жить по солнечным часам
То станет на Земле еще светлее
Всегда жду встречи – хоть живьем, хоть в эфире, хоть в космосе!”
Три месяца она провела в Тель-Авиве. По телефону рассказывала, что утром выходит на пляж – уже на своих двоих, без палочки – и там, на берегу, танцует – восстанавливает утраченные навыки.
– Я чувствую огромную поддержку отовсюду – от людей и от пространства, – говорила Ирка. – Целую тебя – с видом на море и три белых парусника, размером с ноготок – от всего сейчас слабенького, но всегда великанского сердца!
К зиме Олег снял ей уютную квартирку на Ленинском проспекте, с видом на Гагаринскую площадь с Юрием Гагариным посередине.
“Дорогие мои друзья! – читали мы ее послание в фейсбуке. – Такие родные, близкие, заботливые, отзывчивые, а местами просто самоотверженные – все, кто откликнулся на призыв помочь и поддержать, кто был рядом на полях моих сражений, кто помогал словом и делом, деньгами, временем, молитвами, звонками, кто приезжал выхаживать меня в Тель-Авиве или просто верил в то, что это не конец —
Я ВЕРНУЛАСЬ В МОСКВУ!
И не в кресле-каталке, как уезжала, а на своих двоих, хоть и тоненьких как у зяблика и нетвердых в ходьбе от нарушения разных физиологических связей. Улучшение, на которое надеялись сотни людей, наступило. Теперь я снова могу ходить, есть и пить, понемногу читать и ухаживать за собой – о счастье! Шесть химий и курс облучения сделали свое дело – остановили сход лавины. Но до исцеления еще далеко. Будет еще не одна химия, операции, антибиотики, прежде чем я окончательно поправлюсь, в чем у меня нет никаких сомнений (вопреки мнению многих врачей). Иначе не было бы такой беспрецедентной поддержки, не было бы дорогостоящего лечения в Израиле, и, возможно, меня. Я так это вижу. А как увидишь, так и будет, лишь бы знать, куда смотреть!
Впереди еще долгий путь. Я продолжаю выбираться из-под завалов рухнувшего год назад организма и по-прежнему рассчитываю на помощь сплотившихся вокруг меня друзей, знакомых и всех, кто услышит мою историю не ушами, а сердцем. Потому что миром правит Любовь – провалившись в тартарары, в подвалы подсознания, я не нашла там ничего кроме нее.
Как же мне отблагодарить всех вас? Только собственной жизнью – за неизмеримые никаким аршином веру, любовь и надежду, которые вы в меня вложили.
СПАСИБО ВАМ! Я ВЕРНУЛАСЬ НЕ ЗРЯ!”
Бог предназначил всем роли в драме, Земля говорит парадоксами, лев не страшится шума, не уловишь сетями ветра, лотос не окропится водою… Свободный и радостный, не затемненный миром, сорвав с себя все оковы, не содрогаясь мыслью о смерти, иди и ты, не страшась видения тьмы, ураганов и бурь, огромных водоворотов, ужасных ударов грома, принимая, как должное,
что Луна светит днем,
а Солнце – ночью…
Наступала весна, она пережила зиму! Кто-то привозил ей супчики, кто-то миндаль, травяные чаи, жаропонижающие лекарства: временами вдруг поднималась высокая температура, кто-то запаривал гречку. Олег притащил увлажнитель – она как тропическая красивая ящерица в сухом климате, в теплом свитере, вязаной шапке, шапку сняла – а под шапкой ее голова совершеннейшей формы.