Родители водили ее гулять на крышу нашего прежнего дома в Большом Гнездниковском переулке, откуда видно всю старую Москву. Они то провожали ее на Кавказ, то встречали из Средней Азии… Причем повсюду Клоди накупала тяжеленные ковры, неподъемную чеканку, резьбу по дереву, глиняные кувшины, расписные пиалы – и всё это аккуратно распределяла по музеям Парижа!
А дальше стали раздаваться телефонные звонки, и незнакомые, но очень приветливые голоса передавали от нее приветы, при встрече – открытки с видами Парижа, капроновые чулки, опять же “Шанель № 5” – венгерский, польский, немецкий, шведский переводчики ее книги…
И те арабские ребята явились к нам, словно звенья цепочки, связующей наши пока не заасфальтированные Новые Черемушки – и туманный, волшебный, практически недосягаемый Париж.
Ах как славно мы тогда посидели! Все смеялись, шутили. Каким-то чудом раздобыли бутылку.
Было уже далеко за полночь, когда мы вызвали такси и попросили подбросить наших друзей до гостиницы “Украина”. Машину пришлось толкать – она увязла в грязи около подъезда. Такие звезды горели в ту ночь, фонари там у нас еще не включили, и очень были выразительные созвездия. Али с Мохсеном всё удивлялись, что подобных созвездий, как в Новых Черемушках, они никогда нигде не встречали – ни в Южном полушарии, ни в Северном.
– Вот свергнем власть имама – и милости просим к нам в Йемен, – сказали они на прощанье.
– Ну-ну, – мы ответили.
Не знали, как можно еще поддержать этот разговор.
Однако не прошло и полугода, в сентябре 1962-го в Йемене действительно произошла революция. Видимо, эти двое ребят и впрямь были настроены решительно: они свергли имама и в северной части рассеченной надвое страны установили республиканский строй. Али Хусейни погиб в сентябре в перестрелке. Мохсен стал послом Йемена во Франции.
И вот однажды в Новые Черемушки прикатил черный “мерседес”. Остановившись у нас под балконом, он загудел, так что все обитатели дома высунулись в окна полюбопытствовать, за кем явилась этакая бригантина с алыми парусами? Со всех скамеек у подъездов повскакали бабули, сто лет в обед Марь Иванна с дочкой-дурочкой – обе необъятные, с палочками, в драповых пальто с цигейковыми воротниками – в конце июня бегут вперевалочку к “мерседесу”, подвыпивший Петя-пионер, инвалид дядя Серёжа… – хоть одним глазком глянуть, что за чудо? Конечно, я тоже вылетела на балкон.
Тут из этого невиданного автомобиля появляется иностранец в черном костюме, в галстуке, в темных очках и машет мне рукой – именно мне!
Я думаю:
– Елки-палки! Какая-то чертовщина!
И вдруг понимаю, что это Мохсен.
Дома никого не было кроме меня. Поэтому на виду всей блочной пятиэтажки я уселась в “мерседес”, и мы покатили, мягко амортизируя по нашим ухабистым окраинным дорогам.
Оказывается, Мохсен с красавицей Азизой и с двумя малышами прибыл в Москву – послом Йеменской Арабской Республики.
И потекли счастливые года: почти каждое воскресенье встречались семьями, куда-то ехали вместе развлекаться, шикарно обедали у них в посольстве: бейзар и фалафель, кофе с кардамоном и гвоздикой, шафраном и мускатным орехом! И всё это – под сладкие тягучие напевы и танец живота. Потом он убыл.
А через несколько лет опять звонок: Мохсен в Москве, зовет в гостиницу “Украина”. Лев у нас в отъезде, мы с Люсей отправились вдвоем. Ох, как на нас подозрительно косились, спрашивали на каждом шагу – к кому да по какому вопросу. Мы с Люсей отвечали прямо и нелегкомысленно: идем, мол, к арабскому другу – Мохсену аль-Айни! И все дела.
Друг напоил нас чаем с пахлавой, с ореховой халвой, накормил слоеными лепешками, обсыпанными кунжутом, и сразу приступил к делу:
– Хочу, – говорит, – с вами посоветоваться. Мне предлагают пост премьера. А я не знаю – соглашаться или нет.
– И думать нечего, конечно, соглашаться! – без всякой паузы сказали мы.
– Не знаю, – сомневался Мохсен, он был взволнован, ходил из угла в угол. – А вдруг это политическая интрига? Как бы не оказаться марионеткой в чьих-нибудь неведомых руках!
А мы с Люсей знай твердим:
– Мохсен! Би прайм-министер! – и точка.
Коридорная сто раз ввалилась в номер без стука – умирала от любопытства, о чем мы тут толкуем. Даже непонятно, подслушивающее устройство, что ли, у них сломалось?
Когда мы уходили, Мохсен уже как-то уверенней глядел в будущее, повеселел, сказал, что только с помощью друзей их стране удастся преодолеть отсталость и что он и его правительство полны решимости и впредь углублять отношения с Советским Союзом в налаживании строительства, народного образования и здравоохранения. И в подтверждение горячо обнял Люсю и не выпускал ее из своих объятий до тех пор, пока опять не явилась коридорная – не нужно ли чего?!
Вскоре до нас докатилось, что Мохсен аль-Айни стал-таки премьером. Газеты писали, какие он предпринял радикальные меры для преодоления отсталости Йемена, укрепил республиканский строй и обеспечил политическую стабильность. С его именем связано заключение весной 1970 года соглашения, которое привело к нормализации отношений с Саудовской Аравией и прекращению гражданской войны. Он повсюду открывал больницы, школы, поддерживал проекты по изучению истории и культуры Йемена. Можно сказать, наш Мохсен возродил цивилизацию на южной Аравийской земле, подхватив знамя, выпавшее до нашей эры из рук царицы Савской.
Как Мосхен в “Украине” пообещал нам с Люсей, он взял курс на дружбу с Советским Союзом и, надо сказать, многое имел от этой дружбы. В Ходейде, издавна считавшейся “морскими воротами” Йемена, мы им построили глубоководный порт, и туда стали заходить солидные океанские суда. От Ходейды до Таиза пролегла шоссейная дорога, заводы нами были возведены – немного загадочные – кислородный и металлической тары.
Йеменцы и йеменки устремились учиться к нам в “Лумумбу”, а к ним – геологи, нефтяники (из-за чего, собственно, так крепла год от года любовь Советского Союза к маленькому Йемену), а заодно врачи, учителя, археологи…
Опять-таки по наводке Клоди Файен этнограф и археолог Пётр Грязневич, папин друг из Питера, искавший в Йемене затерянные среди скал, погребенные под толстым слоем песка руины древних городов, писал в своей книге:
“Итак, мы узнали, кому обязаны дальнейшим продвижением по стране: премьер-министр аль-Айни распорядился дать нам мощный «форд» и деньги для уплаты племенам за наш проезд…”
Естественно, братство распространилось и на оборонную промышленность. Иначе откуда взялся анекдот: на параде в столице Сане проходит демонстрация боевой мощи Йемена. Движутся несколько советских самолетов, за ними – советские танки, бронебойная техника, ракеты средней дальности и так далее, а замыкают эту неместную манифестацию разукрашенные воины йеменских племен – обнаженные, в набедренных повязках, с пиками, луками и стрелами!..
Зато когда премьер-министр настолько дружественного нам Йемена Мохсен аль-Айни с помпой прибыл в Москву, на летном поле его встречали члены политбюро в каракулевых “пирожках”… и профессор, доктор исторических наук Лев Москвин, которого на самом высшем уровне попросили поучаствовать по-домашнему в этой встрече.
Январь, снег стеной, Мохсен выходит из самолета, спускается по трапу, вежливо улыбаясь, пожимает руки официальным лицам и вдруг видит знакомое и родное – неофициальное лицо Льва! Он даже вскрикнул от радости.
Льву подали черную “Волгу” с шофером, вручили просто так полную авоську дефицитных продуктов и обоих – его и Мохсена – торжественно повезли к нам домой.
К тому времени мы перебрались в Коломенское. Из окна видна белая шатровая церковь Вознесения, к ней вела (жаль, теперь ее больше нет) деревня с колодцем и водокачкой, с синими резными ставнями и печными трубами на крышах, а левей – колхоз “Огородный гигант” с маленьким капустным полем, свалкой и заброшенным оврагом.
Без всякой дефицитной авоськи мы с Люсей накрыли бы стол (хотя и авоська тоже не помешала! В ней лежали копченая колбаса, сыр “Рокфор”, армянский коньяк, черная икра, кофе, рыбка соленая…).
Выпили, закусили, и опять – так хорошо посидели. Главное, сразу договорились: ни слова о политике. Только о Париже, о женщинах… Вернее, о женщине, без которой Париж – уже не Париж и для Льва, и для Мохсена, и для сонмищ других людей этой, в сущности, небольшой планеты, которые то встречаются во Франции и живут у Клоди месяцами, то едут в гости друг к другу, обмениваются детьми на неопределенные сроки, те учат иностранные языки “с погружением”, излечиваются от хандры, отыскивают в странствиях любовь, рождаются новые дети.
– Кстати, в последний раз, когда я жил у Клоди Файен, – сказал Лев, – забыл вернуть ключ от ее парижской квартиры.
И вытащил из кармана пиджака ключ.
– Давайте его сюда, – улыбнулся Мохсен, потягивая гаванскую сигару. – Я скоро буду в Париже… и войду к ним без стука.
3. Портрет на фоне Тартарена
А тут мужа моего Лёню пригласили во Францию на выставку “Книги русских художников ХХ века”. И мне тоже разрешили поехать с ним: выставка не в Париже – в далеком городке Узерше. Электрички, железнодорожные мосты, переходы, перегрузки. Сундук с книгами увесистый, железный. Надо ж кому-то с другой стороны подхватить.
“Книга художника” – то еще чудо-юдо, на всем белом свете наберется горстка оригиналов, которые в одиночку мастерят всю книжку целиком – и пишут, и рисуют, и печатают: одну-единственную или совсем крошечным тиражом. Это может быть странный, чудесный предмет – лист жести в рост человека с небом и облаками или Сонет, написанный поэтом Генрихом Сапгиром на своей белой рубашке; но есть одно незыблемое правило: у книги художника должна быть теплая бумага и живые буквы…
Сам Лёня сочинял такие книги, рисовал и издавал. Например, он выпустил несколько экземпляров поэмы “Хрустальный желудок ангела” – о том, что в детстве на Урале увидел в заснеженном лесу большой хрустальный желудок и как потом это повлияло на всю его судьбу. Листы “Хрустального желудка” сложил в фанерную коробку вместе с копией мягких сияющих крыльев того ангела, который в результате множества перипетий завещал ему свой желудок, наполненный самоцветами.