Кроме того Тишков являлся обладателем поистине музейной коллекции подобных книг: от крошечных – из двух скрепленных кусочков сосновой коры с какой-нибудь историей в картинке со словом или вздохом уральского уникума Букашкина – до книги-театра Сергея Якунина, вместилища “Случаев” Хармса, где всё грохочет, движется, оттуда смех доносится и плач, а также глухие удары огурцом по голове.
Но гвоздь программы – Пушкин. Протягивается под потолком леска, по ней, как трамвай по рельсам, ездит Пушкин туда-сюда, записывает стихи летящим почерком – гусиным пером на рулоне бумаги – и одаривает ими публику.
Накануне открытия выставки устроители позвонили ночью, они там все очень предупредительные, и спросили:
– Кого пригласить на открытие выставки?
– Из французов? – сквозь сон пробормотал Лёня. – Скажите, чтоб звали гостей поименитей: Анни Жирардо, Бельмондо, “белого блондина в черном ботинке”…
Господи, как я разволновалась, когда мы подлетали к Парижу! Как сильно забилось сердце, даже дыхание перехватило.
В Париже нас встретила дочь Файен – Элиз, преподавательница английского в Сорбонне, из четверых детей она больше всех похожа на Клоди. К маме в гости она обещала сводить нас, когда мы вернемся из Узерша. Мы поселились у нее в фамильном доме-башенке с винтовой лестницей, в глубине Латинского квартала, в шаге от Нотр-Дам. Из нашей мансарды видны были его стрельчатые арки, шпили и знаменитое окно в виде розы.
У нас же в абсолютно пустом пространстве (ковер да кровать) рос золотисто-изумрудный куст бамбука, а на крыше из деревянной кадки тянулась в небо настоящая сосна!
Посреди крупных цветущих подсолнухов стояло плетеное соломенное кресло. Больше всего во Франции мне понравилось сидеть в этом кресле на крыше, есть пирожок горячий с яблоками, пить кофе и смотреть на плывущие по Сене пароходики. Осень, из кафе напротив доносится музыка… Тишина.
Вечером отправились в Нотр-Дам.
Здесь, что ли, Эсмеральда бродила со своей козой?
Здесь они мучали бедного Квазимодо?
Как я переживала за него в детстве, как не одобряла Эсмеральду и всегда твердо верила: если на моем жизненном пути встретился бы такой человек, я ни минуты не раздумывая, подарила бы ему и любовь, и московскую прописку.
Храм был наполнен гулом, и на каждом шагу сидел католический священник с белым воротничком в резном деревянном домике с решетчатым окошком – подходи, исповедуйся!
Говорят, здесь очень пышные проходят венчания, не знаю, мы попали на экскурсию неописуемого количества умственно отсталых людей. Обескураженные величием собора, они радостно делились впечатлениями, вскрикивали, смеялись, гортанно окликали друг друга, как голосистые чайки и бакланы на приморских птичьих базарах. В их легкокрылой стае мы взмыли по узкой и крутой лестнице на башню собора. И чуть не посыпались обратно – ибо химеры на крыше произвели среди наших спутников ужасный переполох.
А поскольку дело происходило на большой высоте, экскурсовод поспешила эту компанию вернуть с небес на землю – созерцать библейских царей на фасаде, копии тех, которым во времена Великой французской революции якобинцы яростно посносили головы, приняв их за французских королей.
Ну, посетили, конечно, Лувр. Лёня ошалел, когда там очутился. В жизни не видела его в таком возбужденном состоянии.
– Делакруа! – кричал он. – “Марианна” знаменитая!!! Прославленная “Смерть Сарданапала”!!! Его невольниц убивают, и его тоже должны убить. Еще Делакруа – “Юная утопленница”!…О Боги!!! “Переход через Альпы Наполеона!” А посмотри, посмотри! Эта картина смешная Жерико – мужик с носом шишковатым! И волосатым лбом. Я ее помню! Ой! “Плот «Медузы», потерпевшей кораблекрушение”!.. “Одалиска” знаменитая лежащая, и курится кальян! – бормотал он в восхищении. – Все полотна тут такие, – он шептал с горящим взором, – создается впечатление, что шагнул туда, в картину, и пошел! Нет, ты только полюбуйся! “Резня на острове Сцио”!!!
Я тоже узнала “Резню”, где турки всех поголовно забирают в неволю, горы трупов и так далее, ее репродукция была напечатана в моей старой детской энциклопедии.
Лёня бурно восхищался разными ужасами.
– “Взятие Константинополя”! Кошмар!!! – он так шумел в Лувре, что перебудил грудных младенцев.
По залам Лувра народ расхаживал с малютками в руках. Любуясь Веласкесом, Гойей и Эль Греко, мамаши без церемоний кормили ребенка грудью.
В Египетском зале в саркофаге отдыхал настоящий живой негр. Меня чуть кондрашка не хватила, когда я туда благодушно заглянула.
Я хотела попросить Лёню сфотографировать меня на фоне Джоконды. Но не стала. И попросила снять меня на Елисейских полях на фоне памятника Альфонсу Доде, автору знаменитого романа “Тартарен из Тараскона”.
Я всё-таки боялась, что на фоне Джоконды буду невыигрышно смотреться как женщина.
– А на фоне Альфонса Додэ ты будешь невыигрышно смотреться как писатель, – заметил Лёня. – Тебе лучше фотографироваться на фоне Тартарена.
Окончился этот фантастический день на Эйфелевой башне, до боли мне знакомой по шелковым платочкам Клоди Файен.
Мы сели в кошмарно грохочущий лифт, сквозь железные решетки были видны какие-то колеса громадные, которые вращаются с громким лязгом. “Билеты! Билеты!” – кричали кондукторы. Им нужно знать, на какой ты этаж купил билет. Чем выше, тем дороже. Лёня купил на… первый.
Мы стали кружить по смотровой площадке. Лёня, как человек, приехавший в Париж тринадцатый раз, мне объяснял с видом знатока:
– Во-он видишь? Большой дворец и Маленький дворец. Как здесь говорят – Гран Палас и Петит Палас.
А я смотрю – желтые деревья, туман, зеленая трава, ивы над Сеной, каштаны, платаны и множество огоньков – садилось солнце, быстро темнело, дул сильный ветер (и это на первом этаже, какие же наверху там бушуют ураганы!). Он приносил с земли волнующие запахи – то палою листвой, то лошадями, то вдруг запахло кораблями. И мыши летучие – вжжух! Вжжуух!..
– Да, Париж, конечно, – жемчужина Земли! – с гордостью говорил Лёня. – Один Мост Инвалидов чего стоит. Красив также Дворец Инвалидов. А Пантеон??! Знаешь ли ты, Марина, – он говорил с простертою во мглу рукой, – что в Пантеоне покоится прах Вольтера, Руссо, Виктора Гюго и других великих французов. На площади Пантеона, видишь, видишь?.. Известная средневековая церковь с готической резьбой. За ней на улице Декарта во-он в том, кажется, доме умер Верлен. В двадцатых годах там жил Хемингуэй. Говорят, в этом доме с начала века, пока на дверь не установили код, на лестничных площадках стояли великолепно сохранившиеся писсуары.
– Ты так важно себя держишь, – сказала я, – будто бы заехал не на первый этаж Эйфелевой башни, а на второй.
– Я могу отправить тебя на последний, – обиженно сказал Лёня. – Но не всё ли равно? Если ты взлетел? Если ты оторвался хотя бы на пять сантиметров от земли, то уже летишь. Какая разница, высоко ты летишь или нет? Ведь полет есть полет. Так и здесь: забрался на Эйфелеву башню – значит, забрался. Важен сам факт.
Словом, мирно беседуя, мы сидели за столиком, пили кофе. Я купила крем от усталости ног, как раз очень нужный тем, кто целыми днями меряет шагами Париж. И нам за покупку бесплатно подарили шампунь – то ли “от перхоти”, то ли “для умащения бороды”, мы так и не поняли, но всё равно очень обрадовались.
Назавтра мы уезжали из Парижа в Узерш, и вдруг решили позвонить домой, хотели сказать нашим: “Ало! Привет! Вот, звоним с Эйфелевой башни. Чем тут занимаемся? А чем все занимаются? Катаются на пароходах, гладят собак, разговаривают с детьми, пьют кофе в ресторанчиках…”
Нашли телефон, набираем номер, такие довольные…
И если б дозвонились, прямо там бы, на Эйфелевой башне, и узнали, что в этот самый миг по Москве едут танки, и люди стреляют друг в друга, много убитых и раненых, и снайперы с крыш палят по кому попало. Это ж был сентябрь 1993-го. Шел хоть и неудачный, а настоящий государственный переворот.
Но телефон был занят, и жизнь продолжала быть прекрасной.
4. Салют над Узершем
Утром мы взяли с Лёней наш сундук, приволокли его на вокзал. Поезд тронулся. Позади остался Париж. Пригороды Парижа… Ландшафт переменился, стал холмистым, холмы превратились в горы, пошли бесконечные тоннели.
– Прямо как у меня на Урале! – радовался Лёня. – Всё-таки я не большой любитель шумных городов, тем более таких вот, ярких, как Нью-Йорк, Лондон, Париж. Мне больше по душе городок Нижние Серги, где я родился. Сесть на горе Кукан и смотреть вниз на лодочки маленькие, которые плавают в озере, как стручки гороха, на домишки деревянные, на людей в черных пальто, в черных ушанках – вот мое любимое занятие.
И стал сочинять свою речь, которую собирался торжественно произнести на открытии международного фестиваля в Узерше.
“Дорогие друзья! (Шерз ами!) – строчил Лёня на листочке. – Когда мы ехали на поезде, мы проезжали горы и тоннели. Всё это напомнило мне родной Урал. Я вообще-то, ребята, не москвич, да и вы, я вижу, не парижане… Но выставка, которую мы с вами затеяли в Узерше, – это настоящая столичная выставка, которая всем этим столицам даст сто очков вперед!..”
– Нет, так не пойдет, – он скомкал бумажку и начал снова.
“Шерз ами! Бон жур! Рави де ву вуар!..”
Видимо, решил всю речь шпарить по-французски, составив ее из нескольких фраз, которые чудом уцелели у меня в памяти от ускоренного курса изучения французского языка в студенческие годы при Госплане.
Ой, какими мы ехали зелеными горами да темными лесами, вдали на скалах гордо высились чумовые средневековые замки. А среди долин росли одинокие в три обхвата дубы с поржавевшей листвой.
В вагонах зажегся свет. Лёня вырвал еще один лист из тетрадки и сделал новый заход:
“Стремительное освоение космоса и генная инженерия, – быстро записывал он свои мысли, пришедшие ему под стук вагонных колес, – клонирование и компьютерные сети, видеочудеса и распространение радио – пусть всё это будет, но пусть будет и Простая Книга, которую мы придумаем и немного размножим для рассматривания.