– А не ЛЁША НЕУДАЧНИКОВ? – я спрашиваю. – Чем тебе не нравится имя Леонтий?
– Понимаешь, Мальвин, – он решительным залпом осушил стакан, – если я останусь Леонтием – все будут вечно путать и звать меня Савелий. Это уже проверено.
Я всячески сопереживала Леонтию в его стремлении к артистической карьере.
– Тебе надо подготовить номер, – я говорила ему. – Может, пока нет медведя – попробовать с собакой?
– С какой собакой?
– Да хотя бы вот с этой!
Мы с ним в Барыбино летом возле пивного ларька пили пиво с воблой. А около нас крутилась большая дворняга, местный кадр непонятного окраса – скорей всего зеленого.
– Он что, зеленый? – спросил Леонтий. – Или мне это спьяну мерещится?
– Зеленый, – говорю.
– Оригинально…
Леонтий посвистел псу. Тот поднял голову – и мы увидели умнейшую физиономию, косящую под простодушие, веселый взгляд под лицемерной поволокой печали. Он дружелюбно завилял хвостом, всем своим видом показывая, что, в сущности, не претендует на слишком богатые дары, однако от рыбьей соленой головы, пожалуй, бы не отказался.
Леонтий запал на него моментально.
– Ребят! – он крикнул детворе, которая околачивалась возле ларька. – Чья собачка?
– Ничья, дяденька!
– Можно забрать?
– Забирай!
Не сходя с места, барыбинскому кобелю за крыжовенный цвет было дадено имя – Огурец. Леонтий взял его на медвежий ошейник с поводком, и тот радостной иноходью отправился с нами, почуяв перемену судьбы.
В Уголок Огурца нельзя было вести, нам запрещали ставить на довольствие личных животных. Поэтому Леонтий привез его домой – в большую коммуналку в Камергерском переулке.
Никем не замеченным, хотел он прошмыгнуть к себе в комнату, но из кухни с чайником – в бигудях и махровом халате – выплыла его теща Клара Цезаревна, сразу смекнула что к чему и запричитала, как опасно подбирать на улице бездомных животных – верного источника блох, глистов и стригучего лишая.
– Ты со мной согласен? – требовала она поддержки от мужа, старенького Максим Максимыча.
Тот был глуховат, бесконфликтен и всегда приветливо улыбался в таких спорных случаях, делал вид, что не слышит, о чем идет речь.
– Ах он не расслышал! – восклицала Клара Цезаревна. – А скажешь ему: “хрен моржовый” – он услышит!
Вообще у Леонтия с тещей были хорошие отношения. Он ценил простоватые каши и гуляши в ее исполнении, уважал как ветерана Отечественной войны, но особенно поражался внезапно открывшемуся у нее с годами таланту художественного свиста. Во время семейных праздников, приняв рюмочку-другую, она таким заливалась соловьем – что угодно могла сосвистеть – “Тальянку”, “ На сопках Манчжурии”, “Темную ночь”, даже высвистывала “Чардаш” Монти…
Леонтий порой говорил:
– Клара Цезаревна! Наденьте ордена, начистите медали и посвистите – а я вас сниму на любительскую кинокамеру, чтобы вы остались жить в веках.
А она – ему:
– Нет-нет-нет, когда я свищу – у меня губки становятся как куриная гузка.
– Но это же красиво! – отвечает Леонтий.
– Редкий зять, – говорила Клара Цезаревна, – так любит свою тещу. Да, он не будет плакать, когда я умру, но именно он всё устроит и организует.
– Какое счастье, – она признавалась мне, – что мы не ингуши. По обычаям этого народа зять вообще не должен видеться с тещей. Поскольку теща – очень почитаемый у ингушей человек. Ведь если они увидятся хотя бы раз, то могут поскандалить…
Одно не устраивало в Леонтии Клару Цезаревну – род его занятий. И что он так фанатично предан своей узкой специальности. Ей хотелось, чтоб он продолжал делать телевизоры, Леонтий до армии работал на телевизионном заводе. А то ведь совестно сказать, кто у нее зять по профессии.
Вся коммуналка единодушно выразила недовольство по поводу Огурца: и шахматист Микола Распеченюк – когда-то он замахнулся на бабушку шахматной доской, за это полжизни провел в психбольнице; и одинокая библиотекарша Мирожкина; и семья Райхель – у них было два малыша, чистые ангелочки, только-только пошли, чуть ли не вчера заговорили. Отныне они бегали, взмыленные, по коридору и матерились так – хоть всех святых выноси. А их мамочка стояла, как каменная статуя, и твердила соседям: “Не фиксируйте внимание!”
Даже начальник ОВИРа Дзержинского района Жилин, которого вообще никогда не бывало дома, и тот поднял ропот.
Только скрипачка Анастасия Бриллианчик (про нее Клара Цезаревна говорила: “У Насти зубы как жемчуг, а у меня – как янтарь!”) простодушно обрадовалась Огурцу. Она еще не знала, что этот сукин сын, заслышав звуки скрипки, будет голосить на весь дом – видимо, подпевать, создавать полифонию.
Супруга Леонтия Сонечка тоже была не в восторге.
– Мальвин, моя жена не понимает меня, – жаловался Леонтий. – Я мало получаю, а ей хочется шубу из енота.
Он:
– Сонечка, – говорит, – да как же ты можешь такое заявлять? Енот-полоскун – это беззащитное существо с маленькими нежными черными руками. Он селится по берегам рек и озер, чтобы всё мыть и полоскать, прежде чем положить себе в рот! На этом рефлексе полоскания Дуров построил целый номер “Прачечная енота Тишки” – там Тишка стирает себе в корыте штаны и рубаху…
Главное, Леонтий настолько трогательно относился к енотам! Когда он подметал дорожку и услыхал, что Гарри Ключников в своей экскурсии произнес не “енот-полоскун”, а “енот-потаскун” – влепил Гарику затрещину прямо на глазах у посетителей.
В такой вот неприветливой обстановке пришлось Леонтию начинать свою артистическую карьеру.
– Огурец! – сказал он, пряча за спиной кусок ливерной колбасы. – Сколько будет к двум прибавить два?
Практически без всякого тайного сигнала Огурец пролаял четыре раза.
А когда Леонтий разложил на полу детские игрушки – льва, утенка, мишку, зайца, жирафа, крокодила, и попросил принести льва, Огурец побежал, схватил именно льва и принес Леонтию.
Короче, это оказался пес, которого, как утверждал Леонтий, можно послать в булочную и сказать: “Бери французскую булку, а за тринадцать копеек – не бери”. Он войдет и спросит у продавца: “Какой свежий?” А когда вернется домой, еще и сдачу тебе отсчитает.
Огурец, играючи, завоевал жаркую любовь театральной публики, его зеленый портрет украсил афиши Театра зверей и обложки популярных детских журналов, газеты писали о нем как о редком даровании, поэтому неудивительно, что вскоре Огурца заметили и пригласили сниматься в кино. Всё должно было происходить в Ялте, ранней весной, на крымском черноморском побережье.
Леонтия отпускали со скрипом. Он был по-прежнему служителем у медведей, ставки дрессировщика ему никто не думал предлагать, так что Леонтий попросил меня и Лисина, пока его не будет, присмотреть за медведями.
На дворе середина марта, снежная, солнечная, в Москве еще морозец. А мне как раз родители подарили модную синтетическую шубу – черную с белыми воротником и манжетами, сшитыми из материала, который под звездами и фонарями приобретал волшебное фиолетовое сияние.
Я, конечно, сразу надела эту умопомрачительную шубу, тем более ко мне на работу под вечер обещал заглянуть приятель, чемпион по греко-римской борьбе Деревяшкин из Белоруссии.
Когда он приехал, мы выпили немного. Я вывела его во двор и стала в сумерках водить между рядами – среди тоскливых птичьих криков – показывать лис и волков, спящих барсуков, белоснежных зайцев. Потом завела его к медведям, существам лесных чащ, когтистым старикам, как их называл Леонтий.
Это была старая гвардия, которая давно демонстрировала свои номера только в клетках во время экскурсий. С годами в неволе медведь становится злым, раздражительным, прожорливым и свирепым, все знают, что от такого лучше держаться подальше.
Да, в состоянии легкого опьянения приблизилась я к бурой косматой медведице Фёкле. Она потянула воздух, тихо заворчала.
– Алле! – взмахнула я рукой – в своей шикарной шубе, желая поразить Деревяшкина.
Грузная, косолапая Фёкла медленно поднялась на задние лапы.
– Танцуй! – сказала я и покрутила у себя над головой морковкой.
Фёкла затанцевала – кружится, бедрами покачивает, великанша!..
Я посмотрела на Деревяшкина – он был счастлив как дитя.
Стоило мне на миг отвернуться, она лапами мою руку – хвать! и прижала к прутьям клетки. Морковка вылетела, я только успела растопырить пальцы, чтоб рука не проскочила внутрь. Обомлев от страха, я почувствовала, как медведица уперлась носом в мою ладонь и зубами заскользила по ее поверхности.
Пока я мучительно соображала, как бы мне выбраться из этого положения, греко-римский чемпион Деревяшкин схватил меня за другую руку и давай тянуть изо всех сил. Это была борьба двух гигантов. Один к себе тащит, другой – к себе. Слышу, рукав моей шубы затрещал в когтях у Фёклы. И тотчас же разъехался по швам второй рукав, на котором повис богатырь Деревяшкин. Оба рукава мне оторвали!..
Победоносно рыча, Фёкла затащила добычу в клетку, изорвала ее в клочья и яростно втоптала в помет и опилки.
Лисин ножницами подрезал полы моей шубы, так что в результате получилась теплая старушечья безрукавка. А всё, что уцелело от рукавов, я выудила граблями из клетки, отобрала у Деревяшкина и поехала домой.
Родители чуть в обморок не упали, когда я вернулась всклокоченная, под хмельком, в изодранной шубе с лохмотьями в руках.
– Только фингала под глазом не хватает, – промолвил папа.
Впоследствии моя мама возродила рукава из пепла, пришила один к другому, вывернула наизнанку и получилась отличная муфта для питона, которого Леонтий незадорого приобрел в Ялте, там распустили какой-то научный серпентарий.
Питону тоже нельзя было с бухты-барахты водвориться в Уголке – лишь сдав предварительно анализы, пройдя медицинское обследование и длительный карантин. Пришлось бедному Леонтию и этого “брата нашего меньшего” тащить к себе домой.
Теперь он стал умнее и решил соблюсти конспирацию. Питон был надежно припрятан в дорожной сумке, которую Леонтий, как вошел, сразу сунул в шкаф.