И он по-прежнему лелеял мечту о феерическом номере с медведем, которым давно собирался потрясти мир. Вот только медведя у него всё не было. Так, в общем, предлагали разную живность: однажды попросили из какой-то конторы забрать пятилетнего шимпанзе. Леонтий приезжает: сидит шимпанзе в клетке – здоровый, плечи накаченные, волосатый, взгляд злой, человеческий, такой мужик-урка.
– Мне просто не по себе стало, – Леонтий говорит. – Я вообще обезьян не люблю. А он мне смотрит в глаза, поднял тарелку – там у него лежала алюминиевая тарелка, – поссал и повернулся ко мне спиной. Я взял свою шапку, портфель и ушел.
И вдруг он мне звонит:
– Мальвина! Выручай! Я привез медвежонка из Сибири, три месяца с геологоразведочной экспедицией ходил по тайге, искал. За это время меня уволили из Уголка. И Клара Цезаревна тоже: “Только через мой труп!” Некуда податься с медведем, понимаешь? Можно к тебе?
Я говорю:
– Ну давай…
И вот – спустя полчаса Леонтий со своим бывшим ассистентом Пашей вносят ко мне в квартиру клетку с бурым медвежонком.
Мама с папой были на работе, поэтому мы спокойно сели втроем на кухне, и пока я варила медведю геркулес, Паша вынул из кармана бутылку портвейна, разлил в бокалы, поднял наполненный бокал и произнес:
– Мальвина – дура!
Потом они уехали, а медведь остался.
Диковатый немного медвежонок – Топтыжка. Мы его клетку держали на балконе. На геркулес налегал! В день – по три пачки с чайной колбасой. Свое расположение духа Топ выражал различными голосами: глухим ворчанием, фырканьем или мурлыканьем, а иногда особыми звуками, похожими на хрюканье, свист и даже лай.
Ну, и естественно: то у него понос, то его закрепило. То у него сухой горячий нос. Мама, папа и я – мы с этим медвежоночком ночей не досыпали. А рано утром всем на работу.
Леонтий каждый день звонил, у него накопилась тьма-тьмущая неотложных дел: восстановиться в Уголке, наладить отношения с Сонечкой, сходить к учительнице дочки в школу, потом у Клары Цезаревны намечался юбилей…
Как-то я возвращаюсь – а возле нашего дома огромная толпа. И все эти люди стоят, задрав головы, смотрят вверх. Я спрашиваю:
– Что случилось?
Мне говорят:
– Там кто-то на балконе стонет. Сейчас пожарные приедут, милиция, уже на всякий случай вызвали “скорую”…
А сверху слышится:
– Э-э-ээээмммм…
Я тоже встала вместе со всеми, волнуюсь, удивляюсь, жду с нетерпением пожарных с лестницей, и вдруг меня осеняет: да это ж мой медведь!!!
Вбегаю домой, мама в комнате разговаривает по телефону:
– Некоторые думают, – говорит она, сидя в кресле, с чашечкой кофе, покуривая сигарету, – что мы сумасшедшие. А у нас просто жизнь такая!..
И это правда. Фактически до старости я умудрилась вести странный образ жизни, обитая среди вещей без контуров, весьма неоднозначных, легко и незаметно переходящих одна в другую, среди переливающихся друг в друга форм – животных, человеческих и неодушевленных.
Иногда приглядишься к буквально витающим в воздухе завиткам и спиралям и вдруг замечаешь, что на тебя смотрят глаза какого-то существа – то ли человека, то ли нет. А отчетливо виденное лицо неожиданно оборачивается бессмысленным набором полумесяцев, кругов и овалов…
Не раз я бывала свиделем того, как растения перевоплощаются в животных, животные становятся людьми, а люди – ангелами. И острейшее ощущение жизни всегда охватывало меня там, где кончаются границы известного мне мира.
Сделав номер с медведем, Леонтий действительно стал знаменитым артистом. Я не говорила? Он с детства великолепно играл на трубе. Леонтий и в армии служил в музыкальном взводе. Он был виртуозным трубачом.
Отныне вся Москва съезжалась в Театр на Божедомке послушать, как Леонтий с подросшим Топтыгиным на звонких трубах золотых – дуэтом исполняют “Караван” Дюка Эллингтона.
На Леонтия обрушилась невиданная слава. Он бросил выпивать и увлекся бисквитами.
– Мальвин, – он мне звонил, – представляешь? Я так ужасно торты полюбил, что рано утром проснусь и сижу у окна, смотрю, когда Филипповскую булочную откроют. Вскочу и бегу покупать на завтрак торт. И весь его съем за один присест.
Он потолстел, получил “Заслуженного артиста РСФСР”, стал прилично одеваться, вместо рубашки носил манишку, из-за чего никогда в присутственном месте не мог снять пиджак. Потому что сзади у него была просто голая белая спина, вся в веснушках. А брюки ему шили на заказ – с широкой грацией, по-дружески поддерживающей пузцо.
– Последние роды, – насмешливо говорила Сонечка, – для Леонтия не прошли даром!..
В семье у них приключились большие перемены. Сонечка встретила другую любовь, развелась с Леонтием и вышла замуж за военного человека по имени Виктор Иванович Каштанов.
У Каштанова жилплощади не было, а Леонтий, как “заслуженный”, имел право на дополнительные метры, поэтому он выхлопотал для Сонечки с Виктором Ивановичем комнату скрипачки Бриллианчик: Настя уехала в Америку с концертами и не вернулась.
К Виктору Ивановичу Леонтий испытывал самое что ни на есть дружеское расположение, радостно приветствовал его, встречая на кухне и в коридоре. Но за глаза счастливого соперника прозвал Жёлудь.
– Так Жёлудь ничего – мужик, – говорил Леонтий. – Жаль только, не любит радио “Ретро”.
Из комнаты Леонтия на максимальной громкости, не переставая, лились мелодии прошлых лет, что, видимо, доводило Виктора Ивановича до исступления.
– А современные песни ничего не говорят моей душе! – вольнолюбиво отвечал Леонтий, когда Каштанов просил сделать тише.
Случилась у них печаль – умер Максим Максимыч. Как-то незаметно угас, не болел, ничего.
Последние слова его были:
– Клара, жизнь – это фарс!..
Леонтий горевал, устроил хорошие похороны, поминки в ресторане. Тесть искренне считал его большим артистом, с удовольствием посещал новогодние детские утренники и восхищался Леонтием в роли Деда Мороза.
– В жизни мужчины бывает три периода, – шутил Максим Максимыч, добродушно похлопывая зятя по плечу, – когда он верит в Деда Мороза, когда не верит и когда он сам Дед Мороз!..
Леонтий был Дедом Морозом – от бога. Особенно раздобревший, хорошенько прибавивший в весе – с медведем, с трубой!
В трубу Топтыжке он закладывал бутылку с молоком, рассчитанную по секундам на всю партитуру. Тот лихо вскидывал инструмент на первой ноте и не опускал до финиша.
Леонтий играл за двоих, он владел редкой техникой двойного звука.
Однажды кто-то крикнул из зала:
– Медведь халтурит!
– Почему? – спросил Леонтий.
– На кнопки не нажимает!..
Леонтий сурово сдвинул брови и произнес в микрофон:
– Он вам что – Армстронг?!
Любой спектакль эта пара джазменов с легкостью доводила до триумфа. Едва они появлялись на сцене – публика устраивала им бешеную овацию. Леонтий в театре был самый колоритный, самый даровитый, наделенный благородной внешностью, сценическим обаянием и поразительным голосом, который отличишь среди тысячи.
Неудивительно, что вскоре ему доверили роль дедушки Дурова – Леонтий стал жутко на него похож. Причем он нарочно форсировал это сходство: усы так же кверху закручивал, шаровары по колено, пышный воротник, белые чулки, туфли с бантами, шутовской колпак…
Дело дошло до того, что Леонтия, Огурца и Топтыжку отправили на гастроли в Монте-Карло. Леонтий сел в самолет, разодетый в пух и прах – в новом плаще и шляпе. Только взлетели и убрали шасси, сломался двигатель.
Три с половиной часа они летали кругами – сжигали горючее. Уже в салон вышли все стюардессы с широкими улыбками и начали со страшной силой предлагать бесплатное спиртное, уже он получил в подарок от Аэрофлота “Шанель № 15”… Короче, Леонтий выбрался из самолета такой пьяный – он даже не понял, что никуда не улетел. А всё смотрел по сторонам и удивлялся, как Монте-Карло похоже на Москву.
“…И местные жители – представляешь, Мальвин? – меня больше всего удивило – разговаривают по-русски!”
– Теперь я буду жить вечно, как Огурец! – он мне говорил после этого случая. – Пойду на пенсию, сяду с собакой у “винного”, брошу на землю шляпу и за небольшую плату стану показывать фокусы.
– Огурец у меня постарел, – жаловался Леонтий. – Совсем глухой стал, не слышит команды. Я думал, как же мы будем работать – без звукого сигнала? А он – по глазам: на какую игрушку я посмотрю, ту и берет. И по губам определяет, что я у него спрашиваю. Усядется на пенечке – морда седенькая, ушки седые…
К двум прибавить два?
Лает четыре раза.
К двум прибавить три?
Лает пять.
Что тебе принести, Леонтий? Вон того резинового ежика? Пожалуйста. Кого-кого? Повтори? Плюшевого тигра? Будьте любезны!..
В некий день некоего месяца некоего года мы встретились весной на Масленицу. Леонтий ждал меня на Тверской с букетом безудержно красных гвоздик, такие неукротимые алые гвоздики любила моя бабушка, революционерка.
– Эти гвоздики, – гордо сказал Леонтий, – я купил тебе заблаговременно на Киевском вокзале, они там всего по пятерке, а тут – девятнадцать рублей!
Оказывается, Леонтий к моему приходу напек блинов.
Так мы сидели с ним, ели блины с медом, запивая хересом, понятия не имея, что видимся в последний раз.
А может быть, я ошибаюсь, как самурай, который пометил на борту лодки то место, куда упал в реку меч.
Леонтий иногда позванивал: на Новый год – обязательно! и на дни рожденья. Однажды я услышала голос Леонтия в трубке – спокойный, приветливый, как всегда:
– Мальвин, – сказал он, – ты только не пугайся: у меня там какие-то затемнения в легких. Но это ничего не значит. Умирать я не собираюсь.
– Леонтий, – говорю, – не умирай. Не умирай, я тебя прошу!
– Договорились, – ответил он. – Я к тебе по делу: завтра будет спектакль в театре “Апарте” на “Арбатской”. Пьеса по анекдоту – комедия про то, как одна женщина подумала, что ее собака загрызла кролика у соседа. А она не загрызла, он сам умер, этот кролик, и сосед его в землю закопал. А собака его откопала и принесла своей хозяйке. А хозяйка подумала, что загрызла ее собака. Ну, она его привела в порядок…