– Кого? – я спрашиваю в отчаянии.
– Да кролика! И незаметно посадила обратно в клетку, как ни в чем не бывало, понимаешь? Чтобы сосед подумал, что его кролик умер в своей постели. Сосед возвращается – видит, кролик, которого он закопал, потому что тот умер, опять сидит чистенький, пушистый у себя в клетке. Только мертвый.
– Какой ужас! – говорю я.
– Это анекдот! – воскликнул Леонтий. – Ты совсем потеряла чувство юмора. У меня там звери работают – пудель и кролик. Но не в этом суть. В главной роли потрясающая актриса – Инга. Ты не поверишь – она даже попой играет! Такая талантливая. Столько премий наполучала! На всех фестивалях. Ее ждет великое будущее. Мальвин, может, ты придешь? В финале в костюме дедушки Дурова я выхожу на поклон. Хотя вообще я сейчас в больнице, но меня отпускают на субботу с воскресеньем…
Я говорю:
– Леонтий, умоляю, дай я приду к тебе в больницу или домой. Только не в театр! Я его разлюбила, Леонтий!
И еще – я не стала, конечно, ему говорить, но какая-то юная актриса, которая понравилась любвеобильному Леонтию, наверняка не произвела бы на меня ни малейшего впечатления.
Слышу, он замолчал. Бывает такое оглушительное молчание – что хочется заткнуть уши или накрыться с головой одеялом.
– Не надо в больницу, – сказал он после паузы. – Ко мне Соня ходит, все мне приносит. И такая ласковая, заботливая. Хоть опять на ней женись! Если б не антибиотики, облучение, радиобомбежка!.. – и он запел: – Я теперь скупее стал в желаньях…
– Мальвин, – вдруг он окликнул меня, – напомни, кто в гробу лежал в костюме Фигаро? Жерар Филип? А я буду – в костюме Деда Мороза! Или дедушки Дурова!
Три тысячи лет я воспеваю дружбу и отшельничество, тяготы дальних походов и тоску одинокой женщины, размышляю о смысле жизни человека в этом бренном мире, о полях и садах, огородах и водах. Очищая сердце, пытаюсь обнаружить в нем семена мудрости, узреть облик дракона, след улетевшей птицы.
А тут услышала стихотворение, и так оно мне пришлось по душе, как будто я сама его сочинила.
Флейта звучит,
берег иной впереди.
С другом простился,
пора заката близка.
Глянул назад —
над озером в вышине
Зеленые горы
и белые облака[2].
Ибо какое-то странное видение время от времени посещает меня – якобы в уезде Ланьтянь встретила я искреннего друга, отшельника, чья душа наполнена светом, а ум – сотней чистых помыслов. Подобно мыши и птице, не в силах выразить свои чувства, мы танцуем от радости и не можем остановиться.
Дальше я везу его на лодке, на другой берег озера, чтобы ночь не застала его в пути. И в сумерках уже высаживаю на берег. Мы с ним прощаемся. Я отталкиваюсь веслом от пристани, плыву, не оборачиваюсь, но точно знаю, что он стоит и смотрит мне вслед, что он не уйдет, пока я не пропаду из виду.
Тогда я беру флейту и посреди озера, бросив весла, играю ту нашу мелодию, он знает какую. Оборачиваюсь – а там уж нет никого: лишь одинокий, пустынный берег и вот эти самые, туды их в качель, зеленые горы и белые облака.
В Уголке Дурова на сцене Театра зверей происходило прощание с Леонтием. Леонтий – в смокинге, белой рубашке и красной бабочке выглядел светло и торжественно, как будто приготовился вести детский утренник.
Сквозь траурную музыку прорывались ликующие звуки фонограммы спектакля, который шел на соседней сцене. Его никак нельзя было отменить – билеты-то распроданы! Смех и рукоплескания неслись – с той сцены на эту, медвежий рев и ржание лошадей. Актеры, отработав номер, в гриме, в клоунских костюмах, запыхавшись, взбегали по лесенке и вставали в почетный караул.
Над этой карнавальной мизансценой на экране возник Леонтий, живой, с белой бородой, в красной шубе и шапке, отороченной белой ватой, а с ним Топтыгин и Огурец. В последний раз – втроем – они вышли на сцену и поклонились.
Еще минуту или две на экране оставалось сияющее лицо Леонтия, словно из того неведомого нам уже измерения он услышал наши аплодисменты.
– После тяжелой продолжительной болезни… скончался… – начал панихиду дежурный распорядитель. – Кто хочет проститься… – и он показал на микрофон.
Тут к изголовью Леонтия с корзинкой роз приблизилась девушка, хотя, если называть вещи своими именами, она выскочила из толпы как черт из табакерки.
– Он не болел! Он сгорел! Мгновенно! Мы не успели опомниться! – она вдохнула и задержала дыхание, будто ей не хватало воздуха. – Не знаю, Леонтий Сергеич нас полюбил или нет… А мы, актеры театра “Апарте”, его на всю жизнь полюбили!..
– Это Инга? – я тихо спросила у Сонечки, она кивнула.
Тогда я вышла к микрофону и произнесла – на весь театр, а может, и на весь мир:
– Конечно, он вас полюбил. Буквально на прошлой неделе он мне звонил, говорил, что вы потрясающая актриса, что вас ждет великое будущее, и звал меня к вам на спектакль. Но я его не услышала.
Я опустила голову: ковровое покрытие сцены – сплошь было исцарапано медвежьими когтями.
На кладбище, когда бросали горсти земли на крышку гроба, Инга отломила от стебля и бросила вниз головку гвоздики. Цветок быстро засыпало землей.
Меня тянуло к ней. Я как-то непроизвольно держала ее в поле зрения. И вдруг решила подойти и сказать:
– Когда ваш спектакль? Я приду.
Но остановила себя. Это было бы слишком драматургично.
Она сама подошла, когда мы возвращались к автобусам:
– Ну, вы приходите на спектакль?
– Нарисуйте, как дойти, – я дала ей блокнотик, она по-детски нарисовала кривые арбатские переулки и подворотню, где приютился театр “Апарте”.
– Правда, у нас заканчивается сезон, – сказала она. – Та пьеса, в которой работал Леонтий Сергеич, теперь будет только в сентябре. Я просила отменить сегодня спектакль, но билеты распроданы – придется играть. Не представляю, как получится?.. Мне пора идти. У меня там сложный грим.
Я говорю:
– А можно – с вами?
Я вдруг поняла, что если не увяжусь за Ингой сейчас, то никогда уж не приду, потеряюсь в переулках, сколько мне ни рисуй, заленюсь, отвлекусь. Если не сию минуту, то всё.
Мы ехали в битком набитом метро. Она говорила:
– Сегодня как раз Леонтий Сергеич с Соней собирались прийти. Я его предупредила, что там только первые десять минут – детям до шестнадцати. Дальше полный порядок. “Обязательно приду, – он ответил. – Какую бы оргию ты ни учинила. А поднимется температура – сбегу из больницы!”
– Когда мы попросили помочь нам со зверьем, – она рассказывала мне в переполненном вагоне, – то сразу его предупредили, что у нас с деньгами – не густо. Он ответил: “Мне так нравится ваш театр, я могу и бесплатно поработать”.
– …И там есть такая сцена, – улыбалась Инга, – я лежу на диване, а пес должен подбежать и лизнуть меня в лицо. А он не хотел ни подбегать, ни лизаться! Тогда Леонтий Сергеич придумал – чтобы у меня в руке под щекой был зажат кусочек мяса. С тех пор пудель мчится ко мне на всех парах, и это мясо выбирает из руки! А всем кажется, что он лижет меня в лицо от избытка чувств…
– В присутствии Леонтия Сергеича, – она говорила, шагая по Арбату, ныряя в подворотню, – и пудель и кролик работали с ужасным энтузиазмом! Леонтий Сергеич всегда оставался до конца спектакля. В конце он переодевался в костюм дедушки Дурова и выходил со зверями на поклон. Я его прошу: “Не переодевайтесь!” Только выйти и поклониться! А он устраивал целый спектакль в спектакле. Зато какие аплодисменты были ему наградой! Наверное, он хотел, чтобы вы это всё увидели.
Мы погрузились в полутьму подъезда (“осторожно, тут лестница!”), вход, фойе, коридор, гардероб “Апарте” оказались довольно обшарпанными. Инга подождала, пока мне дадут контрамарку, и, молча, удалилась. Меня это чуточку удивило. Ни слова не говоря, повернулась и исчезла. Вроде бы не в ее духе: сумрачно как-то, неприветливо.
А у них театр – ни буфета, ничего. Негде время скоротать. До спектакля час с лишним. Даже еще номерки в гардеробе не развесили.
Я отправилась в бар на соседнюю улицу, взяла кофе, бутерброд, открываю программку и вижу:
“Сахалинская жена”. УБОЙная комедия.
Продолжительность – три часа.
Ну, думаю, пиши, пропало! И уже тихонько спрашиваю: зачем пошла? Зачем? Зачем? Даже не поинтересовалась, какая пьеса?
Ладно, уговариваю себя, без паники. Уйду после первого действия.
А неудобно теперь уходить! Сама напросилась – будешь три часа сидеть, вежливо улыбаться, пока щеки не задеревенеют! …На дух не переношу театральные комедии!
Смотрю дальше: где ж моя Инга? Статная красавица с двумя младенцами – явно не она, остальные мужики. Может, это пугало? Нет, какой-то чумазый старик.
Угрюмо побрела я обратно к себе в подворотню. Туда стали подтягиваться зрители – сплошь старшеклассники. Мы долго торчали в предбаннике, сидели на банкетках, болтали ногами, как в деревенском клубе, томительно ожидая приглашения.
Наконец, разрешили войти. Маленький зрительный зал человек на сто. У меня почетное место – в середине первого ряда. Ой, не встать, не уйти незаметно, если будет совсем невмоготу, подумала я с тоской.
И вдруг замечаю, что прямо передо мной на полу сидит чучело в замусоленном платке, физиономия в саже, эдакая старая вобла сушеная, склонилась над жестяным чаном. Жжет ленточки бумажные, глаза прикрыла, раскачивается, что-то бормочет – сонная, пьяная:
– А-а-й-я-я-я-я-я-я-ай! – медленно, как глубоководная рыба со дна, начала всплывать из ее реликтовых недр то ли песня, то ли шаманское камлание. – Я-а-а-на-ой-ёой-ёй… Ма-а-а… Ньо-о-ой-ёй… – беззубым ртом и впалыми щеками она выводила, почесываясь. – М-ма-а-а-я-а-о-о, – заклокотало в горле и оборвалось птичьим клекотом.
О Господи! Ну, голос у нее – говорящего ворона, суставы не гнутся, обвислая грудь, ну, речь замедлена, замороженные движения. Ну, воспаленные веки…