Зато работники по организации внутреннего пространства оказались на редкость расслаблены и безмятежны. Их пришла целая дюжина, и каждый себе на уме. Один из них, ветеран вьетнамо-американской войны, похожий на старика Хоттабыча, явился на построение инсталляции “Сольвейг” во хмелю и важно командовал: в центре поставить цветы, а по краям повесить шторы.
Приволокли экран во всю стену для видео проекции, но повесили его не той стороной – лакированной, отражающей свет.
– Так гораздо красивее, – уверяли они Леонида.
Им было неохота перетягивать экран. Они курили, делали вид, что не понимают, в чем фишка, сидели на корточках, из стороны в сторону качали головами.
– Они потому так спокойны, – объяснял секретарь российского посольства, – что знают: мир не перевернется. Всё – не торопясь, в последнюю секунду…
Жаловаться некому, Заволокин по прибытии в Ханой сразу завертелся в высших сферах – его водили под ручку члены Компартии Вьетнама, устраивали собрания и торжественные встречи в Министерстве культуры.
Оставленному один на один с местными работягами Лёне пришлось наорать на них, вращая глазами и театрально жестикулируя: молодое поколение русский язык уже не помнило, а английский еще не выучило.
Взбучка подействовала. Быстро поменяли экран, составили вместе два стола, накрыли черной тканью, ткани во Вьетнаме – море. К двери подъехал мотороллер, на заднем сиденье маленький человечек держал двухметровый лист оргстекла. Как они ехали по городу, как их не сдуло с дороги вместе с мопедом, одному вьетнамскому богу известно.
Кстати, о вьетнамских богах. Пока Лёня боролся за свое место под солнцем, прямо во дворе Культурного Центра я увидела древний белый храм с высокими ступенями, такими старыми, что от ступней молящихся был сточен камень. Я поднялась и вошла под его прокопченные своды. Меня окутали ароматы сандала, мирры, пачули, повсюду курились дымные палочки, горели масляные лампы, мерцали свечи. В алтаре возвышалась сияющая золотая статуя, вернее погрудный бюст, украшенный гирляндами цветов.
Объятая трепетом, я склонилась в глубоком поклоне. Возожгла свечи, воскурила благовония, а уходя, дай, думаю, полюбопытствую – кто этот святой? Явно не Будда. Видимо, неизвестный мне вьетнамский Бодхисаттва.
Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что это бюст Хо Ши Мина, старого доброго председателя президиума Компартии Вьетнама. После чего я долго сидела на приступочке древнейшего храма с дядюшкой Хо в алтаре.
Тем временем пять работников притащили колониальный белый мешок и положили к ногам Лёни: вот соль, как вы просили. Сто килограммов.
На мешке крупно было написано печатными буквами: “sugar from india”.
– Это же сахар! – закричал Лёня. – А я просил соль. С-о-л-ь! S-o-l-t!
– А это и есть сол, – невозмутимо произнес старик Хоттабыч. – Просто мешок из-под сахара, а внутри – сол. Нам привозят сахар из Индии, мы сахар съедим, а в мешок сол положим и пошлем обратно…
Соль оказалась морская, ядреная, белая с желтыми крапинами и крупинками коричневого песка. Она нехотя рассыпалась, ложась на стекло комками, возникал какой-то пейзаж Исаака Левитана – снег в конце февраля, подсвеченный теплым солнцем, с желтыми пятнами лошадиного навоза.
Хань и Ань, посовещавшись, решили сделать заявление:
– Леонид! – сказала Хань. – Вы сейчас сол не надо сыпать. Завтра посыплете.
– Почему?
– У нас очень большая влажность – сол растает.
– Или окаменеет, – добавила Ань.
Лёня застонал.
– Вся не растает, еще не жарко, – успокоил его Андрей, секретарь посольства. – Вот через месяц будет действительно жарко. А сейчас всего-то тридцать восемь градусов, благодать.
– Эх, была не была! – Лёня рискнул, насыпал вокруг черного озера соляные холмы.
Свет выключили, засветился видеопроектор, над холмами сгустилась синь, зазвучала музыка Грига – и вьетнамская соль превратилась в уральский снег.
Но холоднее не стало, хотя кондиционеры гудели на полную катушку. Мелкие крупинки соли вдруг стали таять, прямо на глазах превращаться в капельки воды. И в каждой капле звучала песня Сольвейг, танцевали узоры.
Вечером в главном столичном театре состоялся концерт. Мы наконец узрели Заволокина, он сидел в первом ряду партера, далекий, как звезда, – Саша был внизу, а мы на верхотуре.
Правда, прославленный оперный солист, исполняя арию князя Игоря “О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить!..” – Заволокин нам потом жаловался, – то ли не сумел после вчерашнего взять нижнее “до”, то ли верхнее “ля”, в общем, “дал петуха”. Но это было заметно лишь маэстро вроде Заволокина, который в детстве учился на баяне. А когда пробил звездный час выступить на концерте в Пучежской музыкальной школе, и вся родня, поскрипывая валенками по снежку, в приподнятом настроении шагала к нему на выступление, Саша зарыл баян в сугроб, до весны избавившись от этого сладкого мучения.
На открытие выставки явились сотрудники партийного аппарата, министр культуры Ле Зоан Хоп с целым министерством культуры и информации, наш посол со свитой, фотографы, газетчики, телекамеры. Руководящие посты, мы заметили, занимали крупные вьетнамцы: члены ЦК, например, явственно возвышались над своим народом, но Заволокин и среди них казался Гулливером. Он уже знал о проблеме с солью и переживал вместе с нами – растает или нет?
Соль не подвела. Она торжественно лежала вокруг озера и создавала иллюзию русского заснеженного пейзажа, по которому, как обычно, брел маленький лыжник в шапке и валенках. Все газеты на третьей странице написали про “соляную картину русского художника”. Зато на первых страницах поместили портрет Владимира Ильича Ленина. 22 апреля, день его рождения. Вьетнамцы эту дату помнят и чтят.
В отеле нам передали записку от Заволокина:
“Жду в восемь в «Хилтоне», обязательно приходите!”
Гостиница, где жил Саша, была всего в двух кварталах. Огромное высотное здание сияло, наполненное желтым светом, разноязыким гомоном и музыкой – на рояле играла джаз маленькая вьетнамская пианистка.
Саша сидел за столиком – с апельсиновым соком и кофе.
– Ребята! Вам кофе? И сок? Сейчас принесут! – закричал Заволокин и бросился нас обнимать, опрокинув стакан со льдом.
– Лёня, это именины сердца! Вьетнамцы покорены твоей инсталляцией! А говорили мне в Москве, ну куда – современное искусство во Вьетнам, ты с ума сошел, туда надо хохлому и пейзажи русские маслом, иначе не поймут! И что теперь? Утерли им нос.
Саша повел нас в номер показывать трофеи. На огромной кровати, на взъерошенном одеяле, на подушках лежали какие-то чашки, тарелки и миски, очень старые, обросшие мхом, с кусочками почвы, въевшейся в эмаль за тысячу лет, мол, они пролежали под землей, пока их не откопали археологи и не сдали в антикварную лавку. А там этот сумасшедший русский, который совсем не торговался, а сразу отвалил за них кругленькую сумму. Даже счастливый продавец дал ему в довесок чашку с драконом:
– Ей пятьсот лет, – сказал он, – и вы будете пить из нее чай еще сто лет, здоровья вам и долголетия!
– Я нашел эти богатства – здесь, недалеко, два шага от гостиницы, прямо среди сувениров, на полке стояли седые древности! Просто повезло! – Саша протянул огромный фолиант “Керамика древнего Вьетнама” и открыл на странице, где сфотографированы эти самые плошки, или почти эти же. В юго-восточном краю ловко старят “антиквариат” – налепят, обожгут, в землю зароют на полтора года, вытащат и продают таким вот как Саша Заволокин – с горящими глазами.
На оставшиеся деньги он купил книгу, теперь чемодан будет нагружен керамикой и книгами. Вот и всё, что он привезет в Москву – порадовать Сашу, Машу, Федю и Шурика.
Пара уникальных мисок разобьется, не выдержав долгой дороги.
А пока мы возвращались к себе. Быстро стемнело. Саша нас провожал – шагал впереди, ноги верстами, пересекал дороги, не глядя по сторонам, раскалывая потоки мотоциклистов, как атомный ледокол “Ленин”, как Барклай-де-Толли, ведущий полк на прорыв.
Город гудел и благоухал – о, это волнующее благоухание ночного Ханоя, ароматы акации и мимозы! Весна в разгаре, а ветер подул – и золотая осень. Круглый год желтые листья кружат над головами, ночи напролет дворники метлами мерно метут листву. Черные подворотни, попкорн, светящиеся музыкальные ящики, “ясельные” стульчики и столики на уличной прохладе, будто для детей. За таким столиком сидел европеец, вокруг три вьетнамца, он их угощал лапшой и пивом.
– Знаешь, почему европейцев тянет на Восток? – говорил Заволокину Лёня. – Потому что у тебя в твоем упорядоченном Бирмингеме, или Гамбурге, или Стокгольме всё ясно: пенсия, страховка, кредит… А тут мощь, непредсказуемость, неизвестность – сел на маленькую табуреточку в грязной дыре на углу неизвестно какой улицы, поговорил по душам со случайным вьетнамцем, единственным человеком, который тебя понимает, хотя он ни слова не понимает. И соприкоснулся душой с чем-то безымянным, бесформенным, непреходящим. У нас же в России – похожий вселенский сквозняк: спонтанность бытия, торжество стихии, отсутствие какой-либо опоры, – те же предпосылки для поиска просветления!
– Ну да, “те же”! – воскликнул Заволокин. – У них у всех дух захватывает, когда они смотрят в нашу сторону. Стоят и глядят, зачарованные, как мы получаем питание прямо из мирового пространства!
– Всё, ребята, – сказал Саша, – вот улица – идите вперед и там, справа, ваш отель. Я завтра в Хошимин вместе с танцорами и певцами. Увидимся в Москве!
Он махнул рукой, повернулся, шагнул в тень огромной акации и растворился в темной густой влажной ханойской ночи.
А мы с нашей снежной “Сольвейг” еще на пять дней оставались в Ханое.
Пять дней! Целая вечность! Я стала манить Лёню в какое-нибудь увлекательное путешествие. Ань, Хань и Линь боялись нас отпускать, обещали гулять с нами по Ханою, показывать достопримечательности – Храм Литературы, в котором еще обучались прямые последователи Конфуция, кукольный театр на воде, воздушные пагоды, озеро Возвращенного Меча с гигантской черепахой-вековухой.