Она сказала:
– Судись.
Тогда я решила забыть об этой рукописи. Забыть и всё. Ну не судиться же с ней, в самом деле! Тем более я тот еще сутяжник. Недавно один мой знакомый писатель – боец, не чета мне! – рассказывал, как ему где-то отказали в виски, он пошел в другое место – ему и там тоже отказали, он в третье отправился, ему опять отказали!
Я говорю:
– Да что ж это за наваждение! Такому человеку заслуженному в трех местах отказали в виски!!!
– Не в виски, дура! – воскликнул он. – А в иске!!! Я тебе рассказываю, как я ходил по судам, а не по кабакам, идиотка! Ты и представить себе не можешь, что я уже три года живу на компенсацию морального ущерба!..
Я немного еще погоревала, потом думаю: чего я буду горевать, хрен с ним, мне уж давно пора прибегнуть к технике разочарования. Где ты, подбадривающая трость Гуй-шаня? Опустись на мое плечо, ибо я опять забыла (хотя сколько раз твердил мне в прошлых и позапрошлых кальпах Желтый Владыка!), что важна не честность и преданность, а смутность и непредсказуемость.
Давно сочинил Он свою книгу, давно достиг просветления, а книга Желтого Владыки всё еще не вышла в свет, не достигла глаз читателей.
– Настоящая книга не должна быть напечатана, – Он когда еще объяснял мне. – Мудрые мысли не могут быть прочитаны. Брось эту затею с книгой, не трать попусту времени. Жизнь слишком быстра для слова. Любое наше утверждение вмиг окажется чучелом птицы, чей стеклянный глаз бессмысленно уставится в пустоту. Иди в Царицыно или в другой какой-нибудь парк, там еще не все листья облетели. И посмотри на деревья.
В тот день я вновь услышала свое сердцебиение рядом с травой и листвой.
А ночью мне приснился сон, что я – огромная – стою меж небом и землей.
Из солнечного сплетения у меня во все стороны тянутся сияющие нити. Вокруг – люди, люди… Как стаи птиц или как листья, поднятые в воздух осенним ветром. И солнечными нитями своими я связана с их пуповиной.
Когда-то, когда я отдала “Загогулину” Елене, у нас за стеной появилась маленькая девочка, она часто плакала ночами, была крикунья, потом – нетрудно догадаться – ее стали учить на фортепиано. А вчера за стенкой случился скандал, и я отчетливо услышала, как она сказала твердым голосом:
– Старики, если вы будете давить, я уйду из дома!
Так шли луны и годы. И ничто не нуждалось в том, чтоб мы это оценивали.
Однажды у меня опять зазвонил телефон. Это была Юля.
– Маруся? – она окликнула меня. – Что слышно? Знаешь, когда я у своего дедушки спрашивала: “Что такое старость?”, он отвечал: “Старость – это постоянная усталость и перечитывание классиков”. Я почти полностью погрузилась во мрак и не могу читать, вот в чем ужас. Как наркоман, испытываю ломку. Развлекаюсь тем, что по телевизору смотрю мексиканские сериалы. Но женится он на ней или не женится – мне, видно, узнать не суждено, потому что время у них там идет – реальное.
– Давай я приду, – говорю, – и почитаю тебе вслух?
– Я этого ненавижу!!! – вскричала Юля. – Всё равно что двое в постели занимаются любовью, приходит третий и бесстрастно их инструктирует. Но моя жизнь – фейерверк по сравнению с Леной. Всё-таки за ней должен был присматривать здравомыслящий человек. Сколько раз я ей говорила: “Не жалей денег! Возьми коммерческого директора”. Она отвечала: “У меня хороший бухгалтер”. Ну, откуда ей в чем-нибудь разбираться, если она – стюардесса? Все ваши рукописи довела до типографии, а на типографию денег не хватило… “Что ж ты так всё истратишь, – я спрашивала, – а на черный день?” Она отвечала мне: “Черный день у меня будет, когда меня уже не будет”… Ты слушаешь?
– Да, – я отзывалась неохотно.
А сама думаю: может уже Елена не быть в моей орбите, а я – в ее? Пусть на карте ее звездного неба вдали виднеется точка “Маруся”, но не надо туда посылать ни сигналов, ни радиоволн – ничего. Эти пожизненные связи могут доконать кого угодно. Пора, пора мне повсюду, куда ни бросишь взгляд – находить одну только тишину… и практиковать покой подмышками. Это очень просто: поднял руки вверх – завибрировал – пал ниц – горячо поцеловал землю. И так семь раз по три раза в день на протяжении нескольких месяцев. Потом небольшой перерыв. А дальше с новыми силами – год или полтора.
Мой муж и сын говорят мне:
– Марусенька! У тебя есть места, где застоялось прошлое.
И все выбрасывают мое – старинную бабушкину резиновую грушу для спринцевания – черную, страшную, с длинным изогнутым пластмассовым хоботом, потом чьи-то небесно голубые мужские носки в намертво закрученной стеклянной банке, будто замаринованные.
Я кричу:
– Не выбрасывайте! Они дороги мне как память, только не помню о ком!..
А сама себя уговариваю: отпускай, отцепляйся, неважно, утонешь ты или взлетишь – и в том и в другом случае тебе откроется тайна скольжения из полноты в пустоту, ты сможешь безупречно следовать потоку жизни.
Вдруг какие-то ржавые колесики неизвестно от чего стало жалко до слез.
– Маруся, – они кричат, – пойми, надо, чтоб свежий ветер надул твои сникшие паруса! Что ты хранишь в ящике стола свою детскую косичку? Где эта девочка, что ее заплетала? Выкинуть к чертовой матери, сломать шкафы, поклеить новые обои! Тогда ты сменишь прическу и начнешь жизнь сначала!!!
– И я не буду плакать, когда позвонят через тысячу лет – те, кто покинули меня, забросили, уехали, позабыли обо мне?..
– Да! – дружный хор весело ответствовал. – Этим людям ты будешь говорить, что ты занята, и тебе сейчас некогда с ними разговаривать!!!
Что ж, возможно, вы, ребята, правы! Делать всё ради чистой радости это делать. Наслаждаться моментом ради самого этого момента! Ибо каждый миг бытия имеет свою ценность, каждое услышанное слово – вес и аромат.
Как я люблю проходные реплики, мелькающие лица в толпе, движущиеся фигуры на эскалаторе. Улица, троллейбус, какая-нибудь третьесортная забегаловка для меня – упоительный и непревзойденный театр. Я и сама – всего только персонаж некоей драмы, комедии, фарса, мексиканского телесериала – великолепная модель для наблюдения. Вся глупость мира заключена во мне, вся его нелепость и его вселенские амбиции.
Моя задача в том, чтобы полностью открыться. Я иду, как лунатик, с тетрадью и карандашом, ожидая хотя бы слабого знака или зова, подобно тому безумному оператору, который купил камеру и попросил не упаковывать. С тех пор, а прошло много лет, он ее ни разу не выключал. Храмы, бассейны, пожары, покойники, новорожденные, кочевники, заключенные, аборигены, конкистадоры, Литва, Нью-Йорк, земля, небо, трава, жест, жестокость, любовные объятия, нирвана, Тигр с Евфратом, хвосты комет, звездные скопления, путь Гольфстрима, нефритовый стебель, нефритовые врата и разговоры о смысле жизни – всё является объектом его скачущей, алчущей кинокамеры.
Вот и я тоже докатилась до того, что фиксирую всё без разбора. Я – Царь Кащей над златом. Мои дневники – это потрясающий калейдоскоп неисчерпаемой конкретности, портретов, пейзажей, реплик и ситуаций. Мешки! Вы не поверите – мешки рукописных книг, горы ликующе вдохновенных каракулей…
Иногда мне кажется, когда я их сожгу, я просветлюсь, потому что мне станет доступно единство мира. А пока универсум предстает в моих записках раздробленным и слишком многомерным. Единственное спасение в том – что я наблюдаю его, хотя и со стороны, но не пристальным глазом рептилии, а жарким и любящим взором. Порою чрезмерно жарким, это мешает мне сохранять ясность духа и пребывать в состоянии ребенка, животного, камня, цветка – словом, применить Истину к собственной жизни. Кроме того, у меня чудовищная память.
Кто мне – старый пилот Кучегоров? И почему в моем дневнике отведено ему несколько страниц, исполненных изумления перед вечно вьющейся нитью бытия?
Да потому что я помню, Елена рассказывала ночами в интернате о встрече с отцом Даши, о том, как полюбила его и вышла замуж, какой он ни на кого не похожий и как они счастливы вместе, как твердо решили, что дочка у них будет балериной, и пока та еще не родилась, Елена только и делала, что смотрела на фотографии великих балерин.
– Уж я-то знаю, что ждет эту девочку! – она говорила с гордостью, ведь носить под сердцем столь выдающуюся балерину это вам не какой-нибудь пустяк!
А дальше – тридцать лет – по маршруту “Москва – Хабаровск”, туда-сюда, туда-сюда. Пилот Кучегоров пропал в полосе неразличимости, а чтоб выучить девочку на балерину, нужны большие деньги! Аэропорты, гостиницы, предрассветные сумерки, снег, облачность, туман, обледенелая взлетная полоса, пристегните, пожалуйста, ремни, no smoking, приведите спинки кресел в исходное положение, сейчас вам будет предложен горячий завтрак, не забывайте ручную кладь, просьба всем оставаться на своих местах до подачи трапа… То взлет, то посадка, одна смена семи часовых поясов чего стоит! Ерунда! Только бы не смолкал симфонический оркестр Большого театра под управлением Светланова: Григорович, балетная школа Улановой, кордебалет в “Щелкунчике”, вон она, видите – вторая справа в четверке маленьких лебедей, английские гастроли, Риджентс-парк, Уайтхолл, Гайд-парк, через мосты Ватерлоо, Вестминстерский, Тауэр… Биг-Бэн: бом! бом! бом!.. Лондонский театр оперы и балета!.. Кровавая роза в твоих волосах, о, моя Кармен! Ах, у любви как у пташки крылья… Па-па-па-пам! Меня не любишь, но люблю я, так берегись любви моей! Па-па-па-пам! Лю-юбовь, лю-юбовь, лю-юбовь, лю-юбовь!
– Я-то знаю, какая это девочка! – говорила Елена, когда я, уже большая, а без гармошки, сидела с ней на Юлиной кухне, гоняла чаи. – Тебе надо обязательно увидеть Дашу на сцене!!! Она танцует – как никто никогда до нее не танцевал.
О Господи, помоги мне постичь безграничность предела, тайну рождения и гибели бесчисленных миров, стремительный поток, который несет меня в бездну метаморфоз, где всё исчезает немного раньше, чем обретает зримый образ.
…И когда последняя дверь на этой Земле закрылась перед блудным Кучегоровым, он – спустя два десятка лет – с повинной головой вернулся к Елене и пробыл у нее до конца дней своих. Елена же в свою очередь – за все это время – не просто не развелась с ним, она даже не выписала его из своей квартиры.