[707] поле каждого в местности его.
Как прекрасны предначертания твои, владыка вечности!
Нил[708] на небе для чужестранцев
И для диких животных о четырех ногах;
А Нил, выходящий из преисподней, – для Земли
Возлюбленной.
Лучи твои кормят[709] все пашни;
Ты восходишь —
И они живут и цветут.
Ты установил ход времени,
Чтобы вновь и вновь рождалось сотворенное тобою, —
Установил зиму, чтобы охладить пашни свои,
Жару (когда они действительно ощущают тебя).
Ты создал далекое небо, чтобы восходить на нем,
Чтобы видеть все, сотворенное тобой.
Ты единственный, ты восходишь в образе своем,
Атон, живой, сияющий и блестящий, далекий и близкий!
Из себя, единого, творишь ты миллионы образов своих.
Города и селения, поля и дороги
И Река созерцают тебя,
Каждое око устремлено к тебе,
Когда ты, диск дневного солнца (над ними).
После этой строфы текст явно испорчен, в нем несколько очень затемненных предложений, приблизительное значение которых, похоже, таково: «Ты не (?) удалился, так как (?) существовал твой глаз, (который?) ты создал для (?) них, чтобы тебе не видеть радости (?)». И затем текст продолжается, превращаясь в персональную молитву.
Ты в сердце моем
И нет другого, познавшего тебя,
Кроме сына твоего, Неферхепрура, единственного у Ра,
Ты даешь сыну своему постигнуть предначертания твои
и мощь твою[710].
Вся земля во власти твоей десницы,
Ибо ты создал людей;
Ты восходишь – и они живут;
Ты заходишь – и они умирают.
Так время их жизни,
Они живут в тебе[711].
До самого захода твоего все глаза обращены к красоте
твоей;
Останавливаются все работы, когда заходишь ты на западе.
Когда же всходишь, то велишь процветать
(всему хорошему?) для царя,
Спешат все ноги с тех пор,
Как ты основал земную твердь[712].
Ты пробуждаешь всех[713] ради сына твоего
Исшедшего из плоти твоей,
Для царя Верхнего и Нижнего Египта,
Живущего[714] правдою, Владыки Обеих Земель,
Неферхепрура («Лучшего из форм солнца»),
Единственного у Ра,
Сына Ра, живущего правдой,
Владыки венцов Эхнатона, великого, —
Да продлятся дни его! —
И ради великой царицы, любимой царем,
Владычицы Обеих Земель,
Нефернефруитен, Нефертити, —
Да живет она, да будет молода она во веки веков.
Существуют более короткие гимны и молитвы того же периода, обычно сокращенные из длинного гимна, который мы только что процитировали[715]. Все они имеют тот же характер. Они следуют современному лирическому стилю поэтического описания, рисуя природу с ежеминутным наблюдением мелких деталей, но они скудно представляют религиозную мысль, которую невозможно найти в более ранней литературе. Вероятно, почти так же они были написаны о солярных божествах предшествующих поколений.
Рис. 217. Молитвенная стела с символами слуха
Реакция, возникшая после смерти Аменхотепа IV, восстановила повсюду старые формы и имена божеств и даже стремилась придать им большее значение, чем прежде. Легко было уничтожить наследие фараона-еретика, поскольку его недолговечная реформа нигде не проникла в массы. Если реформация оставила свой след, то лишь в том, что стиль религиозной литературы не возвратился более к сухому формализму, который превалировал до Нового царства. Более теплый, глубоко набожный тон сохранился, и это делалось безнаказанно, так как стиль этот, строго говоря, возник до начала еретического движения, он имел предшественников задолго до времени Аменхотепа IV. Этот лирический личностный тон[716], кажется, даже усиливается в XIX и XX династиях, так что почитание древних божеств стало в конце концов не совсем таким, как в дни предков, и произошло это совершенно независимо от пантеистического синкретизма ученых. В текстах заметна возрастающая тенденция к отходу от формализма в почитании богов, они пропагандируют личную преданность божеству. Ударение делается на том, что бог любит человека, не только человеческий род, но каждую личность, даже самую униженную. Даже животные являются объектами его отеческой заботы. Там, где более древняя поэзия восхваляла исключительно божественную власть и взирала на нее только с благоговением, теперь описывается доброта богов к бедным и сирым. Больной, сирота, вдова и несправедливо обвиненный не будут тщетно молить об избавлении от несчастья. На такую отцовскую любовь следует отвечать взаимной любовью людей к богу, поклоняться ему и почитать его. В текстах нет ясных формулировок, что одни жертвоприношения и обряды не могут спасти человека. Однако мудрый Ани[717], который, кажется, жил в конце XVIII династии, по крайней мере, осуждает веру в то, что громкие формальные и продолжительные молитвы подтолкнут бога исполнить просьбу своего почитателя.
Этому возвышенному взгляду молящегося мы можем противопоставить стелы того же времени, которые воздвигали паломники и на которых рисовали сначала одну пару ушей, чтобы выразить призыв: «Может, господь услышит мои мольбы!», а затем умножали эти символы, чтобы показать, сколь интенсивно их желание обратить на себя внимание божества, как в приведенном отрывке, надпись которого читается: «Взываю к душе (ка) Пта, владыки суда, великого и могущественного, который услышит молящегося!»
Другие прогрессивные мыслители ушли еще дальше от формализма, горячо выражая молчаливую униженную мольбу сокрушающегося сердца. Так, мы читаем[720]:
Ты спасешь молчащего, о Тот,
Ты сладкий кладезь воды для жаждущего в пустыне!
Это закончилось для красноречивого[721];
Это открылось молчащему.
Когда приходит молчащий, он находит колодец;
Тому, кто сгорает от жара, он даст освежиться.
Это не означает, что человек не должен почитать богов, восхваляя их, так как он должен постоянно возвеличивать их перед людьми.
Я воздаю хвалу его имени.
Я восхваляю его до высоты небес;
Восхваляю по всей земле,
Я рассказываю о его власти над ними, что простирается на
юг и на север[722].
Мудрый Ани, конечно, не мог уничтожить весь формализм, так как в его «Максимах» мы читаем[723]:
Празднуйте праздники твоего бога!
Соблюдайте[724] его (священные) времена года!
Бог гневен, когда он почувствовал грех.
Божества ожидают не только любовного почитания, но также повиновения их нравственным требованиям; если эти требования нарушают, вскоре, как наказание, виновного постигнет несчастье.
Остерегайся его!
Скажи это (своему) сыну и (своей) дочери,
Большому и малому
Сообщи это (нынешнему) поколению
И поколению, которое еще не пришло!
Сообщи это рыбе в глубине,
Птицам в небе!
Повтори это тому, который еще не знает этого,
И тому, кто знает!
Остерегайся его![725]
В раскаянии человек, который, вероятно, нарушил клятву, данную богу-луне, воздвиг стелу как признание своего греха[726]:
Я человек, который говорил нечестно,
(Когда) он оставался при луне, относительно (?) границы (?)[727].
Затем перед всей страной она заставил меня увидеть, как
велика ее власть.
Я сообщу о твоей власти рыбе в реке
И птицам на небе.
Они (то есть человечество) расскажут детям своих детей:
«Остерегайтесь луны, которая может выказать неодобрение,
Когда ее ублаготворяют».
Похожий случай описан более патетически[728]. Человек ослеп, приписал свое несчастье нарушению клятвы, совершенному им, и умолял бога о прощении в следующих словах:
Я тот, кто поклялся ложно перед Пта, Владыкой
Справедливости; Он заставил меня узреть мрак днем.
Я расскажу о его власти тому, кто не знает его[729], и тому,
кто знает,
Малому и великому.
Остерегайся Пта, Владыки Справедливости!
Созерцай, он не пропустит (дурного) поступка любого