— Констанс! — позвал он девушку, прижимая ее к груди.
Она с трудом приоткрыла свои чудесные затуманенные глаза. Мак-Грат крепко обнял ее, не обращая внимания на окружавшую их бойню. Память медленно возвращалась к Констанс.
— Бристоль? — прошептала она в замешательстве, а потом вскрикнула и обхватила его, всхлипывая: — Бристоль! Они сказали, что ты мертв! Черные… эти ужасные негры! Они хотели убить меня! И де Эльбора тоже, но он пообещал жертву…
— Забудь, любимая, забудь! — Он прижал ее крепче, тщась унять колотивший ее озноб. — Теперь все хорошо…
Вдруг воплощение первобытного кошмара выросло прямо перед ними, таращась в их лица с ужасной бездумной ухмылкой. Закончив терзать уже мертвых жертв, Земба обратил внимание на последнюю живую пару посреди поляны. Кровь била фонтаном из пробоины в его голове — именно эта рана и сводила с ума чудовище.
Мак-Грат прыгнул наперерез зверю, чтобы защитить лежащую на земле девушку. Его револьвер рявкнул, когда он послал свинцовую очередь в могучую грудь приближающегося чудовища.
Однако выстрелы, казалось, не причинили твари никакого вреда — и уверенность Мак-Грата пошла на убыль. Пуля за пулей с громким треском врезались во внутренности гигантской обезьяны, но та неуклонно приближалась. В конце концов Мак-Грат изо всех сил метнул разряженный револьвер в жуткую морду… Безуспешно. Земба снова подпрыгнул, крутанувшись в воздухе, и сгреб его. Когда массивные лапы со сверхъестественной силой сомкнулись на теле Бристоля, тот потерял всякую надежду — но его боевые инстинкты еще не умерли; он вонзил кинжал глубоко в лохматое брюхо зверя.
Нанеся удар, он почувствовал, как могучая дрожь охватила монструозную тушу. Массивные лапы разжались — и Мак-Грат упал на землю, а чудовище затряслось в финальном предсмертном спазме и зашаталось. Мгновение оно, уже мертвое, нависало над Мак-Гратом, а затем рухнуло наземь, дернулось в последний раз — и наконец замерло. Даже обезьяна-людоед из Большого Зимбабве не смогла выдержать полного заряда свинца с близкого расстояния.
Когда мужчина неуверенно поднялся, Констанс тоже встала, бросилась ему в объятия и громко заплакала.
— Теперь все в порядке, Констанс, — выдохнул он, прижав ее к себе. — Зембе конец… де Эльбору и его неграм конец… вероломного Болвилля — и того больше нет! Так что теперь нас никто не задержит! Для них луна Большого Зимбабве не сияет больше благосклонно — теперь она горит лишь для нас двоих!
Перевод Г. Шокина
Примечание
Рассказ написан в 1934 году. Первая публикация — посмертно, в журнале “Weird Tales”, февраль 1935-го. Большой Зимбабве (Великий Зимбабве) — название каменных руин древнего южноафриканского города, расположенного в провинции Масвинго государства Зимбабве. Город, как считается, был главной святыней и культовым центром предков народа шона (народ группы банту); был основан ок. 1130 г. н. э. и просуществовал на протяжении двух-трех столетий. В 1928–1929 гг. руины Большого Зимбабве исследовала британский археолог Гертруда Катон-Томпсон, работавшая в Африке не один год. Она утверждала, что руины имеют африканское происхождение. Возможно, работая над данным рассказом, Говард был в какой-то мере вдохновлен опубликованными в середине 30-х годов исследовательскими отчетами Томпсон.
Гиена
Знахарю Сенекозе я не доверял с того момента, как впервые увидел его, и это безотчетное недоверие со временем превратилось в ненависть.
Я только недавно перебрался на восточное побережье, африканский образ жизни был для меня все еще в новинку, и я руководствовался не рассудком, а импульсами. Приехав из Вирджинии, я был полон предубеждений по поводу всего, что было мне чуждо; вдобавок при каждой встрече Сенекоза пробуждал во мне чувство неполноценности — это, разумеется, способствовало моей антипатии к нему.
Он был удивительно высок, около двух метров, но его худощавое тело было настолько тренированным и развитым, что весило более девяноста килограммов — вес почти невероятный при таком субтильном телосложении: этот чернокожий великан словно сплошь состоял из мускулов. Чертами лица Сенекоза не походил на негритянского чистокровку и смахивал скорее на бербера, чем на банту: высокий куполообразный лоб, тонкий нос, узкие прямые губы. Но волосы вились, как у бушменов, и он был даже чернее любого масаи[12]. Его блестящая кожа отличалась цветом от оттенков других туземцев, и я предположил, что он принадлежал к какому-то неизвестному мне племени.
Мы редко видели его на ранчо. Обычно он появлялся без предупреждения, или мы встречали его гуляющего по степи в высокой траве. Иногда Сенекоза был один, иногда его сопровождали на почтительном расстоянии несколько более диких масаи — те, как правило, держались на некотором расстоянии от построек, нервно сжимая копья и подозрительно поглядывая в нашу сторону.
Сенекоза всегда приветствовал нас с выдающимся изяществом; вообще он казался вежливым и чинным, но это выглядело как-то наигранно. У меня всегда было смутное ощущение, что этот черный мужчина насмехается над нами. Голый великан бронзового цвета приходил к нам, чтобы выменять самые простые вещи — медный котел или мушкет, — потом передавал привет от вождя и исчезал.
Он мне не нравился, и, невзирая на молодость и неопытность, я высказал это мнение Людвигу Штролвауссу, очень дальнему родственнику — десятиюродному брату или что-то вроде того, — на чьем ранчо я остановился.
Людвиг лишь усмехнулся в свою светлую бороду и ответил, что знахарь — это «свой человек».
— Это правда, что он имеет некоторую власть над туземцами, — заявил он. — Они все побаиваются его. Но для белых людей он — друг. Серьезно.
Людвиг долгое время жил на восточном побережье. Он знал туземцев так же хорошо, как и австралийский скот, который выращивал; впрочем, я считал его человеком, лишенным воображения, если не сказать — ограниченным.
Здания ранчо были огорожены забором и стояли на склоне холма, откуда открывался вид на лучшие пастбища Африки. Забор был очень прочен и даже напоминал крепостную стену; в случае восстания масаи за ним можно было полностью укрыть тысячное стадо, которым Людвиг так гордился.
— Сегодня — тысяча, — приговаривал он, сияя, как новенький грош, — уже целая тысяча. А скоро… да, скоро, наверное, будет десять тысяч, а потом еще столько же. У меня хорошее начало, но это только начало, о да!
Должен признаться, что сам я не был в восторге от крупного рогатого скота. Туземцы ухаживали за ним и сбивали в стада; все, что Людвиг и я должны были делать, — разъезжать по ранчо и отдавать приказы. Ему была по душе такая работа, и я позволял ему делать бóльшую ее часть.
Моим любимым развлечением были конные прогулки по степям — в одиночку или в сопровождении оруженосца. Я был плохим стрелком и не смог бы попасть даже в слона с близкого расстояния; впрочем, в любом случае я вовсе не считал пустой отстрел животных достойным делом, скорее уж наоборот — позорным. Если передо мной останавливалась антилопа, я просто сидел и смотрел на нее, любуясь стройным, гибким телом и загипнотизированный грациозной красотой животного, а бесполезная винтовка оставалась за лукой седла.
Туземный парнишка, служивший мне оруженосцем, стал подозревать, что я нарочно не стреляю в зверей, и втайне насмехался над моей нехваткой мужественности. Я был молод, поэтому мне было важно мнение даже неопытного туземного мальца. Это, конечно, было в высшей степени глупо, но его молчаливое неодобрение задевало мою гордость, и однажды я сбросил его с лошади и лупил до тех пор, пока он не взмолился о пощаде. С тех пор мой авторитет больше не ставился под сомнение.
Однако в присутствии знахаря я все еще чувствовал себя неполноценным. Я не мог заставить других туземцев рассказать мне побольше о нем. Они складывали пальцы в знак, отводящий дурной глаз, и ограничивались отговорками — дескать, знахарь живет среди племен, которые обосновались в глубине суши, он «не из наших». Все, казалось, сходились на том, что Сенекозу лучше оставить в покое.
Однако вскоре произошло событие, которое придало таинственности знахаря довольно мрачный оборот.
В Африке вести распространяются быстро, но очень редко доходят до белых; тем не менее мы узнали, что Сенекоза рассорился с одним из младших вождей. Новость звучала расплывчато и походила на ничем не подтвержденный слух, однако вскоре обнаружили труп этого вождя, наполовину растерзанный гиенами. Само по себе это не было чем-то необычным, но, когда туземцы узнали об этом, их обуял страх. Вождь ничего для них не значил — на самом деле он был настоящим негодяем. И все же его смерть напугала и ошарашила людей до степени, опасной для широких масс: когда примитивный люд охвачен таким страхом, он не менее опасен, чем загнанная в угол пантера. В следующий раз, когда Сенекоза пришел к нам, все негры в испуге вскочили и разбежались — они вернулись только после его ухода.
Мне казалось, что между этим страхом, тем фактом, что вождя растерзали, и знахарем есть скрытая связь — я просто еще не мог ее уловить.
Чуть позже это предположение подкрепилось еще одним случаем. Я ускакал далеко в степь в сопровождении моего слуги. Когда мы остановились возле небольшого холма дать лошадям передышку, я увидел там гиену, наблюдающую за нами. Весьма удивленный — эти животные отнюдь не славятся тем, что так смело и близко подходят к людям в разгар дня, — я поднял винтовку и прицелился, потому что всегда ненавидел этих зверей. Однако мой слуга схватил меня за руку.
— Не надо, бвана, не стреляйте! — вскричал он в исступлении, возбужденно бормоча на своем родном языке, которого я не понимал.
— В чем дело? — нетерпеливо спросил я.
Он продолжал бормотать и дергать меня за руку, пока я наконец не понял, что гиена была каким-то идолом.
— А, ладно, что за вопрос, — наконец сдался я, опуская винтовку. Гиена повернулась и скрылась из виду. В этом тощем, отталкивающем звере и его неуклюжей, но грациозной, гибкой походке было что-то такое, что навело меня на глупую аналогию. Смеясь, я сказал, указывая на животное: — Ну точно сам знахарь Сенекоза оборотился в гиену!