Еще стоящий в середине человек говорит:
— Ну-ка, постой немного.
Сунул руку в карман, вынул золотой бумажный лист, вынул золотой карандаш, положил на колено, начал писать. Писал-писал, бумага кончилась. Сложил пополам, положил в конверт.
— На, возьми эту бумагу. Потом, когда приедешь на край твоей реки, когда приедешь на край твоей земли, и наступит какой-нибудь священный день, священный день на все небо, священный день на всю землю, и с живущими в деревне многими мужчинами, с живущими в деревне многими женщинами вы будете его праздновать, с каким-нибудь напитком будете праздновать, с какой-нибудь едой будете праздновать. В это время ты прочитай эту бумагу.
Дважды они прощались, трижды они прощались. Сел он на оленью нарту, олени побежали вперед. Они несли его через золотой город. Золотой город кончился. Олени выбивают снежные комья величиной с черпак, снежные комья величиной с чашку. Шли они долгий век, шли они короткий век, приехали к двум мужчинам. Один пришел к другому, они говорят и говорят о чем-то. У того, кто дома, есть струг, а с пришедшим человеком вдруг что-то сделалось, он придавил хозяина, схватил струг и давай его стругать. Стругал-стругал, от того ничего не осталось.
— Ха, — говорит Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, это что за фокус?
Олени снова говорят устами хантыйского человека:
— А что, ты не знаешь?
— Откуда я знаю?
— Если не знаешь, то знай: это последнее место, куда мы пришли, это мы идем из возвеличенного золотого города, где живет наш светлый отец, имеющий в доме золотое дымовое отверстие[130]. Пока мы шли долгий век, пока мы шли короткий век, из твоего мира, где ты живешь, попали в нижний мир. Вот этим мужчинам приговор такой: в светлом человеческом мире, где в ты жил, этот исструганный человек имел струг. У пришедшего человека струга не было. Он пришел, о каком-то деле они разговаривают, беседуют: "Ну, друг, есть у тебя струг? Дай-ка мне, то-се постругать". — "Ха, ты, рожденный без отца, без матери! Когда я доставал этот струг, где же ты был?" Второй человек ни с чем пошел домой. И вот в этом мире приговор исполнился.
Олени подняли головы, побежали дальше. Шли долгий век, шли короткий век, пришли еще в одно место. Там человек что-то делает. У него есть круглое точило. Издали пришел другой человек, о чем-то говорят. С пришедшим человеком вдруг что-то сделалось, он придавил хозяина, положил на точило и начал точить, только куски мяса, как в котле, кипят. Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света сидит на своих оленьих партах:
— Ха, это что за фокус?
Олени говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:
— Если не знаешь, то знай: в светлом мире, где ты жил, при своей жизни этот пришедший человек принялся за какое-то дело, но оказалось, что его топор тупой, нож тупой. Пришел к другому, говорит: "Ну, друг, дай мне точило, чтобы точить", — "Ха, когда я доставал точило, где же ты был? Разве не знал, что его надо доставать?" В этом мире ему приговор таков: кладут на его точило и истачивают до конца.
Олени подняли головы, побежали дальше. Пока они шли долгий век, пока они шли короткий век, приехали еще в одно место. Оказывается, жена и муж из-за чего-то ругаются и ругаются. У них большой тулуп. Приходит время ложиться спать, они закрываются этим тулупом. Если жена захватит тулуп, то зад мужа торчит, если муж захватит тулуп, то зад жены торчит, тулупа им не хватает. Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света говорит, сидя на нарте:
— Ха, это что за фокус?
Олени говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:
— Не знаешь это дело?
— Откуда мне знать?
— Если не знаешь, то знай: в светлом мире, где ты жил, при жизни они жили так недружно. Семь ночей они ругались, семь дней они ругались. Когда наш великий небесный отец сделал малоснежную осень для собачьих ног, для человеческих ног[131], этот человек отправился в лес по желанной тропинке белок. Пока муж ходил, жена смотрит: какой-то красивый мужчина ходит. "А ну-ка, я пощекочу его". Пощекотала, пришли к одной мысли, к одной думе. Ее муж долгий век ходит, короткий век ходит, приходит домой, а жене не до блюд, не до котла. Живут они долгий век, живут они короткий век, наступает лето, шиповник для сбора, черемуха для сбора поспевает. Жена отправляется по желанной тропинке собираемой черемухи, собираемого шиповника, ее муж остается дома. "Ха, распроклятый ее отец, распроклятая ее мать, она ушла". Тоже смотрит: какая-то красивая женщина ходит. "Ну-ка, я пощекочу ее". Пощекотал там, пощекотал тут, пришли к одной мысли, к одной думе. Женщина долгий век ходила, короткий век ходила. "Ты не запасла дров". — "Не до того мне, я и так не справляюсь". Опять из-за дров спорят, из-за травы спорят. Так они поступали, когда жили в светлом человеческом мире, а теперь им приговор таков: в таких же мучениях, в таких же страданиях их обдувает ветром, их омывает течением.
Олени подняли головы, побежали дальше. Идут короткий век, идут долгий век, пришли еще в одно место. Там тоже жена и муж, у них плохонькая шуба длиной с куртку, о чем-то говорят, говорят. Когда придет время ложиться спать, своей шубкой длиной с куртку они укрываются.
— Ха, это что за фокус?
Олени говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:
— Ха, ты не знаешь это дело? Эти женщина и мужчина, когда они жили в светлом человеческом мире, где ты жил, они в таком согласии и жили. Если жена говорит, муж слушает целую ночь, целый день. Если муж говорит, жена слушает целую ночь, целый день. Когда они ложатся спать и укрываются шубкой длиной с куртку, их рук не видно, их ног не видно. Когда наш великий небесный отец сделал малоснежную осень для собачьих ног, малоснежную осень для человеческих ног, муж отправился в лес по желанной тропинке белок. После того как он ушел, с улицы заходит женщина. "Ну, подружка, ты почему не ходишь в мой дом?" — "Как бы я пошла, муж ушел на охоту, дом останется один". — "Ну, подружка, заходи потом", — "Ну, иди, иди, я зайду". Когда та ушла, она говорит себе: "Ну, я пойду к тебе, но моему мужичку-то каково ходится в это время?" Муж ходил долгий век, ходил короткий век, приходит домой, дальше живут-поживают. Живут-живут, наступает лето, шиповник для сбора, черемуха для сбора поспевает. Жена собирается на желанную тропинку собираемой черемухи, собираемого шиповника. "Ну, муж, ты оставайся-ка дома, пока я хожу". Жена уходит на желанную тропинку собираемого шиповника, собираемой черемухи. С улицы заходит человек. "Ну, друг, один остался хозяином, что ли?" — "А как же, жена пошла по какой-то тропинке собираемого шиповника, собираемой черемухи. Дом остался один, я никуда не собираюсь". — "А ну, зайдем-ка, зайдем ко мне". — "Ну, иди, иди, может быть, потом зайду". Когда тот ушел, он говорит: "Ну, я пойду к тебе, а моей женушке каково там ходится, хорошо или плохо?" Жена ходила долгий век, ходила короткий век, приходит домой. Они беседуют вперед, они беседуют назад, садятся за еду с пивом, за еду с медовухой. Сделанная ими еда так насыщает, сделанный ими напиток так насыщает! Вот какова была их жизнь в светлом лунном человеческом мире. Теперь они попали в этот мир, их несет гладко, как по ветру, как по течению.
Олени подняли головы, побежали вперед. Шли они долгий век, шли они короткий век, пришли в какое-то место. Оказывается, там один человек таскает связку ушей, с плеча почти до земли свисает.
— Ха, что это за фокус?
Олени снова говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:
— Что за фокус? Это когда в светлом человеческом мире, где ты живешь, настанет кукольный век, настанет кукольное время, тогда мальчику, рожденному какой-нибудь красавицей, девочке, рожденной какой-нибудь красавицей, если попадет одно ухо из этой связки, то они будут слышать на расстоянии семи дней, на расстоянии шести дней — такие у них будут способности, такая у них будет сила.
Олени подняли головы, побежали дальше. Выбивают снежные комья величиной с черпак, снежные комья величиной с чашку. Долгий век шли, короткий век шли, снова приехали в одно место. Оказывается, человек носит на спине связку глаз.
— Ха, что это за фокус?
Олени говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:
— Что это за фокус? Когда настанет на свете кукольный век, настанет на свете кукольное время, тогда в светлом человеческом мире, где ты живешь, рожденной в будущем маленькой девочке, рожденному в будущем маленькому мальчику если попадет один глаз из этой связки, то они будут видеть на расстоянии семи дней, на расстоянии шести дней. Связка глаз для этого.
Олени подняли голову и побежали дальше. Выбивают снежные комья величиной с черпак, выбивают снежные комья величиной с чашку. Пока шли долгий век, пока шли короткий век, попали в лунный мир, где живут люди, попали в солнечный мир, где живут люди.
Шли долгий век, шли короткий век, приехал он на край своего города с богатыршей, приехал он на край своего города с богатырем[132]. Подъехал к дверям, встал с оленьих нарт, оленей повернул назад.
— Ну, объезжающие реки дорогие олени, объезжающие земли милые олени, поищите край своей реки, поищите край своей земли!
Погнал их мерзлым прутом, потом зашел в дом. Его жена, оказывается, сидит на нарах и что-то делает.
— Ну, жена, здравствуй!
Жена сидит, большого внимания не обращает, малого внимания не обращает на него. Он подошел ближе и говорит:
— Жена, здравствуй!
Жена ничего не слышит, продолжает работать. Подошел к коленям жены:
— Здравствуй, жена! Слышишь или нет?
Жена не вздохнула и не икнула. Он рассердился:
— Ну, рожденная без отца, без матери, человек и трех дней не ездил, а ты уже пришла к другой мысли, к другой думе!