Сэвс-ики лег под лесиной, открыл глаза и открыл рот. Аль вали взял голенища кисов и стал спускаться с лесины, а сам ему песок сыплет.
Сэвс-ики ему и говорит:
— Зачем ты в меня сыплешь?
Альвали и говорит:
— Лежи, лежи, это я слезаю, это кора на тебя валится.
Спустился пониже, голенища развязал и высыпал на старика весь песок. Старик вскочил — рот и глаза полны песку, ничего не видит и сказать не может. Альвали его этим же последним топором и убил. Все переломал и вместе с избой поджег. Изба загорелась, Альвали смотрит: какая-то баба стала гасить огонь, соболями размахивать. Взял он эту бабу и ушел с ней жить.
А когда Сэвс-ики сгорел, пепел полетел по лесу, и слышно было:
— Народится народ, и мы будем пить его кровь.
Это полетели комары (куйни).
35. Старик Лампаск и его внук
Живет старик Лампаск, старик Вампаск. У него семь сыновей. Пока они долгое время живут, пока они короткое время живут, пока живут-поживают, однажды наступил день. Сыновья прислушались: снаружи слышен какой-то шум. Старший сын вышел — к нам пришли враги! Он вошел в дом, сказал отцу:
— Враги к нам пришли, семь каменноглазых богатырей!
Он говорит отцу:
— Дай мне свой панцирь.
Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, вышел, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.
Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел, говорит отцу:
— Будь добр, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.
Отец ни слова не сказал своему сыну. Сын повернулся, вышел; семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили его голову Торуму. Семикратным криком кричали они Торуму, шестикратным криком кричали они Торуму[146]. Кожа с его головы была снята, на вершину лиственницы заброшена[147].
Тогда выбежал второй сын, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.
Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе твоего второго сына убьют. Разве тебе не жалко?
Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.
Сын повернулся, едва вышел, как семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили его голову Торуму. Семикратным криком кричали они, шестикратным криком кричали они.
Тогда выбежал третий сын. Недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.
Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе твоего третьего сына убьют. Разве тебе не жалко?
Отец не сказал ни слова. Сын повернулся, вышел, недолго ходил на улице, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.
Отец не сказал ни слова. Повернулся его сын, едва вышел, как семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили его голову Торуму. С семикратным криком была посвящена его голова Торуму, с шестикратным криком была посвящена его голова Торуму. Кожа с его головы была снята, на верхушку дерева заброшена.
Тогда выбежал четвертый сын. Недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.
Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Отец, будь добр, дай мне свой панцирь. Иначе убьют твоего четвертого сына. Неужели тебе не жалко?
Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Отец, будь добр, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.
Отец не сказал ни слова. Сын повернулся, едва вышел, семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили его голову Торуму. С семикратным криком была посвящена его голова Торуму, с шестикратным криком была посвящена его голова Торуму.
Затем вышел пятый сын, недолго ходил, вошел:
— Отец, дай мне свой панцирь.
Отец вообще не разговаривает. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе убьют твоего пятого сына, неужели тебе не жалко?
Сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.
Отец вообще не разговаривает. Сын повернулся, вышел, его голову семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили Торуму. С семикратным криком была посвящена его голова Торуму, с шестикратным криком была посвящена его голова Торуму. Кожа с его головы была снята, на верхушку дерева заброшена.
Тогда вышел шестой сын. Недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.
Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе убьют твоего шестого сына. Неужели тебе не жалко?
Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.
Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, едва вышел, его голову семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили Торуму. С семикратным криком была посвящена его голова Торуму, с шестикратным крипом была посвящена его голова Торуму. Кожа с его головы была снята, на верхушку дерева заброшена.
Тогда выбежал седьмой сын. Недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.
Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе убьют твоего седьмого сына, неужели тебе не жалко?
Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:
— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.
Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, едва вышел, его голову семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили Торуму. С шестикратным криком была посвящена его голова Торуму, с семикратным криком была посвящена его голова Торуму. Кожа с его головы была снята, на верхушку дерева заброшена.
Тогда встал отец, надел свой панцирь, схватил свой меч, выбежал. Когда он вышел, уже разбежались семь каменноглазых богатырей.
Потом они жили долго, жили коротко. Пока они так жили-поживали, его седьмая, младшая сноха родила сына. Сын подрастает за день на пядь, подрастает на ширину ладони. Пока они так жили-поживали, подрос внук и стал бегать. Наступил день, когда, бегая по улице, внук подумал: "Скажу дедушке, пусть он сделает мне лук, стрелу". Зашел, говорит дедушке:
— Дедушка, сделай мне лук, стрелу.
Дедушка сделал ему лук, стрелу. Дедушка говорит:
— Твой лук, твоя стрела готовы. Не ходи за дом, нельзя.
Его стрела, лук были готовы. Много сотворенных Торумом дней бегает он по улице. Наступил день, когда он, играя на улице, спустил стрелу. Она упала у края моря. Он сбежал к морю — вся его стрела унизана рыбой сырком. Он вынул ее из воды и бегом к двери.
— Дедушка, открой дверь, я добыл много рыбы.
Дедушка говорит:
— Недавно ты попросил у меня имя. Пусть славится твое имя: Богатырь с Вертелом для Весенней Сушки Рыбы, пусть славится твое имя: Богатырь с Вертелом для Осенней Сушки Рыбы[148].
Так они жили-поживали. Наступил день, когда дедушка сидел обнаженной спиной к огню. Внук заметил на его спине раны длиной в пядь:
— Дедушка, что это за раны у тебя?
— Это рубцы, накусанные вшами[149].
Внук оставил его в покое. Наступил день, когда внук, играя на улице, спустил стрелу. Она упала позади дома. Он пошел за дом, взглянул на вершину дерева — висят семь скальпов. Побежал он домой, вошел, говорит дедушке:
— Почему вы утаили от меня отца и братьев моего отца? Дедушка, дай мне свой панцирь. Я пойду искать разрушительную месть за своего отца[150]. Кончится мое мясо, пусть мои кости ищут месть, кончатся мои кости, пусть мой костный мозг ищет месть[151].
Дедушка говорит:
— У тебя еще слишком нежная рука, у тебя еще слишком нежная нога. Куда ты придешь? Вырастешь, тогда пойдешь искать отца и его братьев.
На это он не сказал ни слова, повернулся, вышел. Куда глаза глядят, туда он шагает. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Пока он так шагает, встречается ему медведь. Он схватил его за оба уха, начал бить о дерево:
— Без отца, без матери! Почему ты преградил мне путь?
Избил его в пыль и прах, бросил в сторону от дороги. Затем дальше шагает. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Пока он так шагает, тот же медведь навстречу идет.
— Скотина без отца, без матери! Почему ты преградил мне путь?
Схватил его за оба уха, начал бить о дерево. Избил его в пыль и прах, бросил в сторону от дороги. Затем дальше шагает. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Пока он так шагает, навстречу идет тот же медведь.
— Скотина без отца, без матери! Почему ты преградил мне путь? Мой путь долгий. Если я так буду идти, то как я приду?
Схватил он его за оба уха, начал бить о дерево. Избил его в пух и прах, бросил в сторону от дороги. Затем дальше шагает. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Пока он так шагает, навстречу ему идет, улыбаясь, дедушка:
— Внучек, ты меня чуть не убил! Трижды ты бил меня о дерево. Моя душа чуть не вышла.
Снял свой панцирь:
— Внучек, возьми этот панцирь.
— Ты, без отца, без матери! Что мне делать с твоим панцирем? Оставь свой панцирь, который пожалел! Ты дал убить всех братьев моего отца и отца. Почему ты пожалел тогда дать?